Трубочный дым усиливал удушье. Перестали курить и еще раз набросились на ледовую стену.
Мачей в отчаянии впился зубами в снеговую корку, — она была так холодна, что его начала бить дрожь.
Когда поняли бесполезность своих усилий, легли на кожухи, пропитанные влагой, и стали говорить.
— Из Подлехниц пойдут нас искать, — полагал Йозко, — нас найдут.
— Мертвых, — попридержал разбег его фантазии дядя Михал, все еще невозмутимый, словно бы сидел в подлехницкой корчме. — Искать пойдут. Только пока через снега к нам доберутся, мы будем давно покойники. Сыра хватит дня на три, потом убьем собак, а когда съедим их — конец… Волки вот, правда, нас уже не разорвут.
— Овцы наверняка уже померзли, — вставил стесненным голосом Мачей.
— Еще бы не померзнуть, — сказал Михал.
— Плакать будут, когда нас найдут, — заговорил Йозко, — повезут в мешках вниз, на погост…
На погост! Как будто здесь и без того не было как в могиле… А снег над потолком все падал, и слой его рос в вышину с поразительной быстротой.