Наконец "Кипарис" подает сигналы маленьким катерам таможенных властей, спрашивая у них разрешения выйти в море, и получает благоприятный ответ. Вот он свистит, и мы разлучаемся с эстонскими берегами, окутанными туманом, которые будто хотят сказать нам: "Не стоит смотреть назад, ничего хорошего вы здесь не нашли".
Тем не менее несколько сентиментальных пленных машут платками. На молу стоит группа эстонских ребят, вышедших из рыбацких домиков, и высовывает нам языки.
Я осматриваю надписи на пароходе, они весьма оригинальны: "Если заметите пожар на пароходе, то сообщите об этом старшему офицеру". "Публике строго запрещено входить на капитанский мостик". "Ключ от склада спасательных поясов находится у младшего офицера, которому надо сообщить о каждом несчастном случае". К этим надписям я приписываю еще одну: "Если пароход потонет, сообщите об этом капитану". Затем я иду осматривать кают-компанию и, завидя надпись: "Распивать спиртные напитки строго воспрещается", глубоко опечаливаюсь.
Где очарование морского рома, виски, грога? Где пьяные матросы Киплинга, которые пили много и кричали: "Ого-го, ого-го"?
На пароходе продают только белое овсяное пиво, лимонад, пряники, лепешки и шоколад, словно пароход предназначен для школьников, совершающих экскурсию под наблюдением учителей.
Другая кают-компания тоже производит грустное впечатление, словно ею ведает общество трезвости.. Там продают лимоны, яблоки, селедку, оливки, рыбные консервы, открытки и прескверные немецкие сигары.
Я продолжаю осматривать пароход и обнаруживаю еще несколько надписей, касающихся спасательных лодок и правил спуска. Одна из этих лодок, с большой дырой на дне, меня заинтересовывает. Я наведался также в каюты матросов. Они пьют кофе, народ все трезвый, не курят. У одного в руке толстая книга в красном переплете, наверное библия. Я тихонько закрываю двери и иду подышать чистым воздухом на нос парохода, который дает сигналы другому пароходу, везущему русских военнопленных. Все наши вылезают на палубу. На пароходе русские выбрасывают красный флаг. Пароходы встречаются, и между ними завязывается разговор. Они и мы машем платками, кричим "ура", и у многих из нас начинают из глаз брызгать слезы, которых никто не стыдится. Еще долго несутся наши взаимные поздравления по широкой морской глади залива и отражаются эхом от скал острова Сильгита. Поверхность залива спокойна. Чайки летают над гладью, плавно опускаясь и подымаясь.
Инженер, как всегда, мудро замечает:
-- Эта птица называется чайкой-хохотуньей, потому что ее крик похож на хохот человека. Если бы она не хохотала...
-- То я сбросил бы вас с палубы, -- сказал я угрожающе.