(Разсказъ могильщика).
Вечернее солнце разливало яркіе и теплые лучи по поросшему густой травой кладбищу, бросая тѣнь отъ старыхъ вязовъ, подъ которыми мы сидѣли. Тѣни эти становились все гуще и прохладнѣе почти съ каждой минутой. Миріады лѣтнихъ насѣкомыхъ жужжали по всѣмъ направленіямъ, напѣвая общимъ хоромъ сладкую колыбельную пѣснь.
А какой видъ разстилался передъ нами! Для него я не могу придумать сравненія. Вблизи тянулась старая стѣна пасторскаго сада, живописно покрытая безчисленнымъ множествомъ наростовъ зеленоватаго моху, кустами желтоватаго папоротника, живописно вьющимися вѣтвями плюща съ темнозелеными листьями, яркими цвѣтами геранія, находившаго себѣ пріютъ въ каждомъ уголкѣ, въ каждой разщелинѣ;-- верхній край этой стѣны вѣнчался вьющимися усами виноградника, и верхушками шиповника, тонкими, длинными и густо покрытыми цвѣтомъ. Далѣе, разстилался зеленый лугъ, за нимъ -- зеленѣющій пригорокъ и, наконецъ, голубыя, искрившіяся подъ лучами солнца воды Морекэмскаго залива, отдѣлявшаго отъ насъ болѣе отдаленный, покрытый синевою видъ.
Любуясь этой сценой и вслушиваясь въ жужжанье насѣкомыхъ, мы оставалась на нѣкоторое время безмолвными. Наконецъ Джереми возобновилъ разговоръ, который на четверть часа мы прекратили, почувствовавъ усталость и нѣгу, при видѣ этой тѣнистой мѣстности.
Это былъ одинъ изъ тѣхъ праздныхъ, располагающихъ къ лѣни дней, когда мысли наши не прерываются грубыми толчками какой-то лихорадочной дѣятельности, когда онѣ свободно изливаются изъ чистаго сердца и формируются въ разумныя слова. И отъ дурныхъ сѣмянъ не рѣдко созрѣваютъ вкусные плоды.
-- Скажи же мнѣ,-- какъ бы ты опредѣлилъ значеніе слова герой? спросилъ я.
Послѣ этого вопроса наступила длинная пауза. Я почти забылъ о немъ, любуясь переливами свѣта и тѣни, перебѣгавшими по поверхности отдаленныхъ холмовъ,-- какъ вдругъ Джереми отвѣтилъ:
-- По моему мнѣнію, герой тотъ, кто дѣйствуетъ сообразно составленной имъ самой возвышенной идеѣ о долгѣ, не обращая вниманія ни на какія жертвы. Мнѣ кажется, что подъ это опредѣленіе мы можемъ подвести всѣ фазы героизма, даже древнихъ героевъ, у которыхъ единственная и, по нашимъ понятіямъ, отнюдь не возвышенная идея о долгѣ состояла въ личной храбрости.
Въ эту минуту насъ обоихъ изумило вмѣшательство въ вашъ разговоръ третьяго лица:
-- Извините мою смѣлость, сэръ.... произнесъ чей-то голосъ и замолкъ.