Это былъ могильщикъ, котораго мы замѣтили при входѣ ни кладбище. Онъ былъ единственнымъ живымъ существомъ среди торжественно-безмолвной сцены, но о немъ мы вовсе забыли -- мы приняли его за точно также неодушевленный предметъ, какъ и одинъ изъ поросшихъ мхомъ надгробныхъ камней.

-- Могу ли я осмѣлиться?... снова сказалъ онъ, ожидая позволеніе вступить съ нами въ разговоръ. Джереми поклонился въ знакъ уваженія къ сѣдой и непокрытой головѣ могильщика. Ободренный этимъ привѣтомъ, онъ продолжалъ.

-- Послѣднія слова джентльмена напоминаютъ мнѣ человѣка, который умеръ и лежитъ въ могилѣ уже много лѣтъ. Можетъ статься, я ошибочно понялъ ваше разсужденіе, джентльмены; но, сколько позволяютъ мои понятія, мнѣ кажется, вы оба признали бы бѣднаго Джильберта Досона героемъ. Во всякомъ случаѣ, сказалъ онъ, испустивъ протяжный, прерывающійся вздохъ:-- я имѣю причину считать его героемъ.

-- Не угодно ли присѣсть и разсказать намъ объ этомъ человѣкѣ? сказалъ Джереми, не садясь, пока не сѣлъ старикъ.

Признаюсь, слова могильщика возбудили во мнѣ досаду за нарушеніе нашей бесѣды.

-- Въ ноябрѣ будетъ сорокъ пять лѣтъ, началъ, могильщикъ, сѣвъ на мшистый бугоръ у нашихъ ногъ: -- когда я вышелъ изъ ученья и устроился въ Линдалѣ. Мѣстечко это вы можете видѣть, сэръ, въ свѣтлое утро или въ свѣтлый вечеръ, вонъ тамъ -- за заливомъ,-- немного по правѣе Грэнджа; по крайней мѣрѣ я часто видѣлъ его и любовался имъ, пока зрѣніе еще служило мнѣ; -- бывало по цѣлымъ часамъ смотрѣлъ я въ голубую даль, вспоминая о дняхъ, проведенныхъ тамъ; я всматривался въ эту даль, пока не выступали слезы, и тогда, разумѣется, я ничего не могъ видѣть. Не видать мнѣ больше этого мѣста, будь оно близко или далеко, но вы можете видѣть его въ томъ и другомъ случаѣ,-- и какое же милое мѣстечко-то, если бы вы знали. Въ молодые дни мои, когда и поселился въ томъ мѣстечкѣ, въ немъ столько было разгульной молодежи, что, можетъ статься, другому въ жизнь свою не приводилось видѣть; подраться ли, поохотиться ли на чужихъ поляхъ, затѣять ссору и тому подобное,-- для нашихъ молодцовъ это ровно ничего не значило. Я испугался, увидѣвъ съ самого начала въ какую шайку забросила меня судьба, но вскорѣ началъ свыкаться съ ихъ привычками, и кончилъ тѣмъ, что сдѣлался такимъ же сорванцемъ, какъ и каждый изъ товарищей. Прошло какихъ нибудь два года, какъ меня стали считать лучшимъ молодымъ человѣкомъ во всемъ селеніи. Къ этому времени въ Линдаль прибылъ Джильбертъ Досонъ, о которомъ идетъ рѣчь. Это былъ такой же статный и ловкій молодецъ, какимъ былъ я въ ту пору: теперь я сморщенный и сгорбленный старикъ; а тогда я былъ шести футъ ростомъ и, безъ хвастовства сказать, красавецъ. Занимаясь однимъ и тѣмъ же ремесломъ (оба мы приготовляли обручи и доски для ливерпульскихъ бочаровъ, которые получали значительный запасъ бочарнаго матеріала изъ кустарниковъ, окоймлявшихъ берега залива), мы сошлись и крѣпко полюбились другъ другу. Я всячески старался ни въ чемъ не уступать Джильберту, тѣмъ болѣе, что получилъ нѣкоторое образованіе, хотя въ бытность въ Линдалѣ позабылъ почти все, чему учился. Но нѣкоторое время я скрывалъ свое удальство и проказы,-- мнѣ не хотѣлось, чтобъ онъ узналъ о нихъ, и ихъ стыдился. Впрочемъ, это не долго продолжалось. Я началъ думать, что онъ ухаживаетъ за дѣвушкой, которую я самъ любилъ., во которая всегда удалялась отъ меня. О, если бы вы знали, что за красавица была эта дѣвушка! Прелестнѣе ея не было тогда, да нѣтъ и теперь. Какъ теперь гляжу на нее. Бывало идетъ по улицѣ да припрыгиваетъ, откинувъ назадъ головку свою съ золотыми кудрями, чтобъ подарить меня или другаго молодаго человѣка ласковымъ словомъ. Нѣтъ ничего удивительнаго, что она плѣнила Джильберта,-- его, такого серьёзнаго, она, такая веселая и беззаботая. Мнѣ казалось даже, что она его полюбила,-- кровь во мнѣ закипѣла. Я началъ ненавидѣть Джильберта. До этой поры я не отходилъ отъ него: я любовался и восхищался имъ во всѣхъ нашихъ играхъ. А теперь я скрежеталъ зубами отъ злобы и зависти, каждый разъ, когда, легкостью своею, онъ привлекалъ къ себѣ взоръ милой Летти. Я читалъ въ этомъ взорѣ, что она его любила, хотя она и держала себя съ нимъ также гордо, какъ и со всѣми другими. Господи! прости мнѣ ненависть, которую питалъ я къ тому человѣку.

Могильщикъ говорилъ эти слова, какъ будто ненависть была въ душѣ его не далѣе вчерашняго дня: до такой степени свѣжо и свѣтло сохранялись въ его памяти всѣ случаи и чувства давно минувшей юности. Понизивъ нѣсколько голосъ, онъ продолжалъ:

-- При такомъ положеніи дѣлъ, я началъ пріискивать случай поссориться съ нимъ и, если можно, подраться. Если я буду въ дракѣ побѣдителемъ (надобно вамъ сказать, что въ ту пору я считался отличнымъ боксеромъ), я полагалъ, что Летти охладѣетъ къ нему. Съ этимъ убѣжденіемъ, однажды вечеромъ, во время игры въ плитки (и теперь еще не знаю, какимъ это образомъ случилось и за чѣмъ; впрочемъ, отъ маленькой искры бываетъ иногда большой пожаръ), я придрался къ нему и вызвалъ его на поединокъ. По румянцу, который то выступалъ на его лицо, то скрывался, я замѣтилъ, что вызовъ мой взбѣсилъ Досона, не смотря, что онъ, какъ я уже сказывалъ, былъ славный, ловкій молодецъ. Онъ скрылъ, однакоже, свой гнѣвъ, и сказалъ, что драться не будетъ. Какой-же крикъ и хохотъ подняли окружавшіе насъ молодые люди. Крикъ этотъ и хохотъ и теперь еще отзываются у меня въ ушахъ! При видѣ такого пренебреженія къ нему, мнѣ стало жаль его, и, полагая, что онъ не совсѣмъ меня понялъ, я повторилъ свой вызовъ, я какъ нельзя яснѣе объяснилъ ему, что ссора наша непремѣнно должна кончиться дракой. На это объясненіе Джильбертъ сказалъ, что никогда не ссорился со мной и не сердился на меня, что, можетъ статься, нѣкоторыя его слова могли оскорбить меня,-- и если такъ, то они сказаны были безъ всякаго умысла, и онъ просилъ за нихъ прощенія; но драться не хотѣлъ. Трусость его до такой степени возбуждала во мнѣ чувство презрѣнія, что мнѣ досадно стало за вторичный вызовъ, и я присоединилъ свой голосъ къ насмѣшкамъ, которыя стали вдвое громче и язвительнѣе противъ прежнихъ. Джильбертъ выслушалъ ихъ, стиснувъ зубы, блѣдный какъ полотно, и когда мы замолкли, чтобъ отдохнуть немного и перевести духъ, онъ сказалъ громкимъ, но хриплымъ, не натуральнымъ голосомъ:

-- Я не могу драться: заводить ссору и прибѣгать къ насилію, по моему мнѣнію, весьма дурно.

Сказавъ это, онъ повернулся, чтобъ уйти, но ненависть, злоба и презрѣніе такъ сильно волновали меня, что я не могъ удержаться, чтобъ не закричать ему вслѣдъ: