Домъ отца моего находился въ провинціи, въ семи миляхъ отъ ближайшаго города. Отецъ мой служилъ во флотѣ, но повстрѣчавшійся съ нимъ несчастный случай лишилъ его возможности продолжать морскую службу и принудилъ не только уступить свое мѣсто другому, но и отказаться отъ всякихъ надеждъ на половинную пенсію. Онъ имѣлъ небольшое состояніе, да и къ тому же и мои мать вышла за него не безъ приданаго: при этихъ средствахъ, купивъ домъ и десять или двѣнадцать акровъ земли, онъ сдѣлался фермеромъ-аматеромъ и занялся сельскимъ хозяйствомъ въ небольшихъ размѣрахъ. Моя мать радовалась, что операціи его не имѣли большаго размѣра, и когда отецъ мой выражалъ сожалѣніе (что дѣлалось весьма нерѣдко) о томъ, что нѣтъ никакой возможности прикупить въ сосѣдствѣ еще немножко земельки, я всегда замѣчала, что при этихъ словахъ въ головѣ матери производились выкладки и расчисленія слѣдующаго рода: "если двѣнадцать акровъ, которыми онъ управляетъ, приносятъ убытку сто фунтовъ стерлинговъ въ годъ, то какъ великъ былъ бы убытокъ, еслибъ онъ владѣлъ полутораста акрами?" А когда необходимость заставляла моего отца представлять отчетъ въ деньгахъ, истраченныхъ на содержаніе фермы, устроенной по понятіямъ истаго моряка, онъ постоянно приводилъ такое оправданіе:
-- Надо только вспомнить о здоровьи и удовольствіи, которое доставляетъ намъ разработка окрестныхъ полей! Вѣдь надобно же чѣмъ нибудь заниматься и смотрѣть за чѣмъ нибудь!
Въ этихъ словахъ заключалось столько истины, что каждый разъ, когда отецъ приводилъ ихъ въ свое оправданіе, моя мать не рѣшалась возражать ему ни словомъ. Передъ чужими же онъ всегда доказывалъ возможность распространить свое хозяйство доходами, которые оно приносило. Онъ часто увлекался подобными доказательствами, пока не встрѣчалъ предостерегающаго взгляда моей матери, ясно говорившаго, что она еще не до такой степени углубилась въ предметъ собственнаго своего разговора, чтобъ не слышать его словъ. Впрочемъ, что касается до счастія, истекавшаго изъ образа нашей жизни, о! его невозможно измѣрить и оцѣнить ни десятками, ни сотнями фунтовъ стерлинговъ. Дѣтей у нашихъ родителей было только двое: я, да моя сестра. Большую часть нашего воспитанія матушка приняла на себя. При началѣ каждаго утра мы помогали ей въ хозяйственныхъ хлопотахъ, послѣ того принимались за ученье, по старинной методѣ, съ которой наша матушка коротко ознакомилась, будучи дѣвочкой: мы садились за "Исторію Англіи" Гольдсмита, за "Древнюю Исторію" Роллена, за "Грамматику" Муррэя, и, въ заключеніе за шитье и вышиванье.
Нерѣдко случалось, что матушка, тяжело вздыхая, выражала желаніе имѣть возможность купить намъ фортепьяно и выучить насъ разъигрывать всѣ тѣ пьесы, которыя она сама играла; но прихоти нашего добраго отца были раззорительны, по крайней мѣрѣ, для человѣка, обладавшаго такими средствами, какъ онъ. Кромѣ безвредныхъ, спокойныхъ земледѣльческихъ наклонностей, въ немъ была наклонность къ общежитію: никогда не отказываясь отъ обѣдовъ своихъ болѣе богатыхъ сосѣдей, онъ находилъ особенное удовольствіе отвѣчать на эти обѣды -- обѣдами, и задавать небольшія пирушки, которыя повторялись бы довольно часто, еслибъ благоразуміе матери не сокращало ихъ. А между тѣмъ, мы все-таки не имѣли возможности купить фортепьяно: покупка эта требовала вдругъ такой наличной суммы денегъ, какою мы никогда не обладали. Можно смѣло сказать, что мы бы достигли зрѣлаго возраста, не выучивъ ни одного языка, кромѣ своего отечественнаго, еслибъ не помогли намъ въ этомъ отношеніи привычки отца обращаться въ обществѣ,-- эти привычки доставили намъ случай выучиться по французски самымъ неожиданномъ образомъ. Отецъ мой и мать отправились однажды обѣдать къ генералу Ашбуртону, и тамъ встрѣтились съ эмигрантомъ, джентльменомъ мосьё де-Шалабръ, который бѣжалъ изъ отечества, подвергая жизнь свою страшнымъ опасностямъ;-- поэтому, онъ считался въ нашемъ небольшомъ кругу и лѣсистой мѣстности замѣчательнѣйшимъ львомъ, подававщимъ поводъ къ многимъ званымъ обѣдамъ. Генералъ Ашбуртонъ зналъ его во Франціи совершенно въ другихъ обстоятельствахъ, такъ что мосьё де-Шалабръ, прогостивъ въ нашихъ лѣсахъ около двухъ недѣль, былъ крайне изумленъ спокойнымъ и нелишеннымъ достоинства вызовомъ Ашбуртона отрекомендовать его учителемъ французскаго языка, если только онъ въ состояніи исполнить эту обязанность добросовѣстно.
На всѣ доводы генерала, мосьё де-Шалабръ отвѣчалъ, улыбаясь, въ полномъ убѣжденіи, что предлагаемая обязанность, еслибъ онъ и вздумалъ принять ее, продолжилась бы весьма недолго, и что правое дѣло -- должно восторжествовать. Это было передъ роковымъ 21 января 1793 года. Продолжая улыбаться, онъ подкрѣплялъ свое убѣжденіе безчисленнымъ множествомъ примѣровъ изъ классиковъ, изъ біографій героевъ, патріарховъ и полководцевъ, которые, по прихоти Фортуны, принуждены были принимать обязанности далеко ниже своего званія. Въ заключеніе, онъ принялъ предложеніе генерала, и выразивъ признательность за его участіе въ положеніи эмигранта и за его великодушіе, объявилъ, что уже нанялъ квартиру на нѣсколько мѣсяцевъ въ небольшой фермѣ, находившейся въ центрѣ круга нашихъ знакомыхъ. Генералъ былъ вполнѣ джентльменъ, чтобъ высказать болѣе того, что требовало приличіе: онъ сказалъ, что всегда считалъ за особенную честь сдѣлать что нибудь полезное для содѣйствія планамъ мосьё де-Шалабра;-- а такъ какъ мой отецъ былъ первымъ лицомъ, съ которымъ генералъ встрѣтился послѣ этого разговора, то въ тотъ же вечеръ намъ объявлено было, что мы должны учиться по французски, и я вполнѣ увѣрена, что еслибъ мой отецъ успѣлъ склонить матушку на свою сторону, то нашъ французскій классъ образовался бы изъ отца, матери и двухъ дочерей; до такой степени отецъ нашъ тронутъ былъ разсказомъ генерала о желаніяхъ мосьё де-Шалабра, желаніяхъ весьма ограниченныхъ, сравнительно съ высотою того положенія въ обществѣ, съ котораго онъ былъ низвергнутъ. Вслѣдствіе этого, мы были возведены въ достоинство его первыхъ ученицъ. Отецъ мой хотѣлъ, чтобъ мы имѣли уроки черезъ день, повидимому, съ тою цѣлію, чтобъ успѣхи были быстрѣе, но въ сущности, чтобъ плата за уроки составляла болѣе значительную сумму. Мама спокойно вмѣшалась въ это дѣло, и уговорила мужа ограничиться двумя уроками въ недѣлю, чего, по ея словамъ, было весьма достаточно и для успѣховъ и для денежныхъ средствъ. Счастливые уроки! Я помню ихъ даже теперь, не смотря на пятидесятилѣтній промежутокъ времени. Нашъ домъ находился на окраинѣ лѣса, часть котораго была очищена для нашихъ полей. Земля была весьма неудобна для посѣва; но отецъ мой всегда засѣвалъ то или другое поле клеверомъ, собственно потому, что мама, вовремя вечернихъ прогулокъ, любила благоуханіе цвѣтистыхъ полей, и потому еще, что чрезъ эти поля пролегали тропинки въ окрестные лѣса.
За четверть мили отъ нашего дома,-- по тропинкѣ, проложенной по гладкому дерну и подъ длинными, низко опускавшимися вѣтвями буковыхъ деревьевъ,-- находилась старинная, нештукатуренная ферма, гдѣ квартировалъ мосьё де-Шалабръ. Мы нерѣдко навѣщали его; не для того, впрочемъ, чтобъ брать уроки,-- это, при его утонченныхъ понятіяхъ о вѣжливости, было бы для него оскорбленіемъ;-- но такъ какъ мой отецъ и мать были ближайшими его сосѣдями, то между нашимъ домомъ и старой фермой поддерживались постоянныя сношенія и переписка, которую мы, маленькія дѣвочки, считали за счастіе передавать нашеку милому месьё де-Шалабру. Кромѣ того, когда уроки наши у мама оканчивались довольно рано, она обыкновенно говорила намъ:-- "Вы были умницами; за это вы можете прогуляться къ дальнему краю клевернаго поля и посмотрѣть, не идетъ ли мосьё де-Шалабръ. Если онъ идетъ, то можете воротиться съ нимъ вмѣстѣ, только не забудьте уступать ему самую чистую часть тропинки: -- вѣдь вы знаете, какъ онъ боится запачкать свои сапоги."
Все это было прекрасно въ теоріи; но, подобно многимъ теоріямъ, трудность состояла въ примѣненіи ея къ практикѣ. Если мы отступали къ сторонѣ тропинки, гдѣ стояла широкая лужа, мосьё де-Шалабръ кланялся и становился позади насъ, въ болѣе мокрое мѣсто, предоставляя намъ сухую и лучшую часть дороги; не смотря на то, когда мы приходили домой, его лакированные сапоги не имѣли на себѣ ни малѣйшаго пятнышка, тогда какъ наши башмаки покрыты были грязью.
Другою маленькою церемоніею, къ которой мы постепенно привыкли, была его привычка снимать шляпу при нашемъ приближеніи, и итти рядомъ съ нами, держа ее въ рукѣ. Разумѣется, онъ носилъ парикъ тщательно завитый, напудренный и завязанный назади въ косичку. При этихъ встрѣчахъ, намъ всегда казалось, что онъ непремѣнно простудится, что онъ оказывалъ намъ слишкомъ много чести, что онъ не зналъ, какъ мы были еще молоды;-- и потому вамъ становилось очень совѣстно. Но не на долго. Однажды мы увидѣли, какъ онъ, недалеко отъ нашего дома, помогалъ крестьянкѣ перебраться черезъ заборъ, съ той же самой изысканной вѣжливостью, которую постоянно оказывалъ намъ. Сначала онъ перенесъ черезъ заборъ корзинку съ яицами, и потомъ, приподнявъ полу кафтана, подбитую шелковой матеріей, разослалъ ее на ладонь своей руки, съ тою цѣлью, чтобъ крестьянка могла положить на нее свои мальцы; вмѣсто-того, она зажала его небольшую и бѣлую руку въ свою пухлую и здоровую, и налегла на него всею своей тяжестью. Онъ несъ корзинку, пока дорога крестьянки лежала по одному направленію съ его дорогой. Съ этого времени, мы уже не такъ застѣнчиво стали принимать его любезности: мы замѣтили, что онъ считалъ ихъ за должную дань нашему полу, безъ различія возраста и состоянія. Такимъ образомъ, какъ я уже сказала, мы величаво проходили по клеверному полю, и чрезъ калитку входили въ нашъ садъ, который былъ также благоуханенъ, какъ и самое поле, въ его самую лучшую пору. Здѣсь, бывало, встрѣчала насъ мама. Здѣсь мы проводили большую часть нашей юношеской жизни. Наши французскіе уроки чаще читались въ саду, нежели въ комнатѣ; на лужайкѣ, почти у самаго окна гостинной, находилась бесѣдка, въ которую мы безъ всякаго затрудненія переносили столъ, стулья и всѣ классныя принадлежности, если только этому не препятствовала мама.
Мосьё де-Шалабръ, во время уроковъ, надѣвалъ что-то въ родѣ утренниго костюма, состоявшаго изъ кафтана, камзола и панталонъ изъ грубаго, сѣраго сукна, которое онъ покупалъ въ сосѣдствѣ; его треугольная шляпа была тщательно приглажена; парикъ сидѣлъ на немъ, какъ ни у кого, по крайней мѣрѣ парикъ моего отца всегда бывалъ на боку. Единственною вещью, которой недоставало къ довершенію его наряда, былъ цвѣтокъ. Я думаю, онъ не срывалъ съ розовыхъ кустовъ, окружавшихъ ферму, въ которой онъ жилъ, ни одного цвѣтка, съ тою цѣлью, чтобъ доставить нашей мама удовольствіе нарѣзать ему изъ гвоздикъ и розъ прекрасный букетъ, или "пози", какъ онъ любилъ называть его: онъ усвоилъ это миленькое провинціальное словцо, особенно полюбилъ его и произносилъ, дѣлая удареніе на первомъ слогѣ съ томною мягкостью итальянскаго акцента. Часто Мэри и я старались поддѣлаться подъ его произношеніе; мы всегда съ такимъ наслажденіемъ слушали его разговоръ.
За класснымъ столомъ, было ли это въ стѣнахъ дома; или въ саду, мы были обязаны прилежно заниматься нашими уроками: онъ,-- мы сами не знаемъ какимъ образомъ,-- далъ намъ понять, что въ составъ его рыцарскихъ правилъ входило и то, которое дѣлало его такимъ полезнымъ юношескому возрасту, для того, чтобъ научить вполнѣ исполнять малѣйшія требованія долга. Полуприготовленныхъ уроковъ онъ не принималъ. Терпѣніе и примѣры, которыми онъ пояснялъ и утверждалъ въ нашей памяти каждое правило,-- постоянная кротость и благодушіе, съ которыми онъ заставлялъ наши упорные, не гибкіе англійскіе языки произноситъ, измѣнять, и снова произносить нѣкоторыя слова и, наконецъ, мягкость характера, никогда не мѣнявшаяся, были таковы, что подобныхъ имъ я никогда не видала. Если мы удивлялись этимъ качествамъ, будучи дѣтьми, то удивленіе это приняло болѣе обширные размѣры, когда мы выросли и узнали, что, до своей эмиграціи, онъ былъ человѣкомъ пылкаго и необузданнаго характера, съ недоконченнымъ воспитаніемъ, зависѣвшимъ отъ обстоятельствъ, что на шестнадцатомъ году онъ былъ подпоручикомъ въ полку королевы и, слѣдовательно, долженъ былъ, по необходимости, вполнѣ изучить языкъ, котораго впослѣдствіи ему привелось быть учителемъ.