So hast thou the same reason still
To date upon me ever.
(Люби меня, но не за красоту лица и глазъ -- не за постоянство моего сердца; все это можетъ измѣниться, а вмѣстѣ съ тѣмъ, угаснетъ и любовь. Но люби меня, самъ не зная за что, и тогда ты будешь вѣчно мною восхищаться).
Женщины нерѣдко производятъ такое впечатлѣніе нетолько на мужчинъ, но и на особъ одного съ ними пола. Это что-то неуловимое состоитъ изъ смѣшенія различныхъ качествъ и дарованій, изъ которыхъ ни одно не выдается особенно такъ, чтобъ его можно было назвать преимущественно передъ другими. Такое очарованіе, однако, несовмѣстимо съ строгими понятіями о чести и справедливости, потому что въ немъ подразумѣвается умѣнье приноравливаться къ людямъ и до нѣкоторой степени льстить ихъ привычкамъ и наклонностямъ. Во всякомъ случаѣ, Молли могла бы скоро убѣдиться въ томъ, что Цинція не отличается черезчуръ строгой нравственностью. Но въ настоящую минуту она была ослѣплена блестящей красотой своей подруги, и ничуть не намѣревалась открывать въ ней недостатки.
Цинція до такой степени была проникнута сознаніемъ своей красоты, что перестала о ней заботиться. Молли любила смотрѣть на нее, когда она ходила по комнатѣ граціозной, свободной поступью, двигаясь какъ-бы подъ звуки музыки. Ея одежда, которая въ настоящее время показалась бы странной, какъ нельзя больше шла къ ея фигурѣ и лицу, и мода въ ней всегда была подчинена самому строгому и изящному вкусу. Платья ея были недороги, а число ихъ весьма ограничено. Мистрисъ Гибсонъ пришла въ ужасъ, узнавъ, что у Цинціи ихъ всего только четыре перемѣны, тогда какъ, оставшись во Франціи до назначеннаго срока, она могла бы запастись тамъ многими, весьма полезными выкройками. Молли при подобныхъ рѣчахъ обыкновенно оскорблялась за Цинцію; ей казалось, будто изъ нихъ можно вывести то заключеніе, что мать, послѣ двухгодичной разлуки увидѣвшая дочь свою двумя недѣлями ранѣе, чѣмъ предполагала, ощущала при этомъ радость, гораздо меньшую той, какую ей могла бы доставить пачка серебристой бумаги выкроекъ. Но самоё Цинцію, повидимому, весьма мало трогали часто повторяемые упреки и сожалѣнія мистрисъ Гибсонъ. Она вообще большую часть рѣчей матери выслушивала съ невозмутимымъ хладнокровіемъ, которое ту какъ-бы запугивало, и мистрисъ Гибсонъ на этомъ основаніи была гораздо сообщительнѣе съ Молли, нежели съ собственной дочерью. Но что касается до туалета, то Циннія вскорѣ доказала, что она истая дочь своей матери по умѣнью извлекать пользу изъ своихъ длинныхъ, гибкихъ пальцевъ. Она была отличная рукодѣльница и, въ противоположность Молли, которая прекрасно шила бѣлье, но не имѣла ни малѣйшаго понятія о приготовленьи платьевъ и шляпъ, она могла съ удивительной точностью воспроизводить фасоны, мимоходомъ попадавшіеся ей на глаза, когда она проходила по улицамъ Булони. Двумя-тремя быстрыми движеніями рукъ, она свертывала въ самые граціозные и разнообразные банты газъ и ленты, которыми ее снабжала мать. Такимъ образомъ, она въ короткое время обновила весь гардеробъ мистрисъ Гибсонъ, но работала на нее всегда съ какой-то презрительной миной, источникъ которой оставался для Молли неразрѣшимой загадкой.
Между тѣмъ, мистеръ Гибсонъ ежедневно приносилъ извѣстія о быстро приближающейся кончинѣ мистрисъ Гамлей. Молли, часто сидя возлѣ Цинціи, окруженной лентами, кружевами и проволокой, выслушивала эти бюллетени съ тоской въ сердцѣ; они раздавались въ ея ушахъ, какъ похоронный звонъ, посреди брачнаго пира. Отецъ сочувствовалъ ей: онъ тоже терялъ дорогого друга, но на него, привыкшаго къ подобнаго рода зрѣлищамъ, смерть не производила такого ужаснаго впечатлѣнія. Онъ видѣлъ въ ней естественный конецъ всего живущаго въ мірѣ, и ничего болѣе. Но для Молли смерть близкаго и любимаго существа казалась въ высшей степени мрачнымъ и безотраднымъ явленіемъ. Окружающіе ее суетные предметы и занятія возбуждали въ ней отвращеніе; она убѣгала въ садъ на морозный воздухъ и тамъ долго ходила взадъ и впередъ по аллейкѣ, укрытой отъ глазъ и защищенной отъ холода стѣной хвойныхъ растеній.
Наконецъ, всего двѣ недѣли спустя послѣ отъѣзда Молли изъ замка, мистрисъ Гамлей умерла. Жизнь медленно, спокойно покинула ее, подобно тому, какъ уже прежде ее оставилъ разсудокъ, и она заснула навѣки мирнымъ, непробуднымъ сномъ.
-- Они всѣ посылаютъ тебѣ поклонъ, Молли, сказалъ ей отецъ.-- А Роджеръ говоритъ, что знаетъ, какъ это тебя опечалитъ.
Мистеръ Гибсонъ возвратился домой очень поздно и сидѣлъ въ столовой за своимъ одинокимъ обѣдомъ. Молли была съ нимъ, а Цинція съ матерью находилась наверху. Мистрисъ Гибсонъ примѣряла наколку, только что оконченную для нея Цинціей.
Когда ея отецъ, пообѣдавъ, отправился доканчивать свой кругъ визитовъ, Молли осталась внизу. Огонь въ каминѣ едва тлѣлся, а свѣчи горѣли тускло. Цинція тихо вошла въ комнату, сѣла у ногъ Молли близь камина и, взявъ ея холодную руку, стала нѣжно гладить и отогрѣвать ее. Отъ этой ласки мгновенно растаяли слезы, накопившіяся у Молли на сердцѣ, и быстро потекли по щекамъ.