-- Я думаю, что полюблю васъ, и очень рада этому. Я такъ боялась противнаго! Мы всѣ въ неловкомъ положеніи, не правда ли? Но вашъ отецъ мнѣ очень нравится.
Молли не могла не улыбнуться тону, съ какимъ это было сказано. Цинція отвѣчала на улыбку.
-- Вы можете смѣяться, но, право, со мной не такъ-то легко ладить. Мама и я, мы постоянно ссорились прежде; надѣюсь, что теперь мы обѣ поумнѣли. Прошу васъ, оставьте меня одну на четверть часика. Мнѣ болѣе ничего не нужно.
Молли ушла въ свою комнату дожидаться, пока Цинція захочетъ сойдти въ столовую, чтобъ тогда показать ей дорогу. Въ этомъ, собственно говоря, не было необходимости: въ такомъ маленькомъ домѣ, всякій легко могъ съ помощью самаго ничтожнаго соображенія найдти любую комнату. Но Цинція совсѣмъ очаровала Молли, которой поэтому и хотѣлось услужить ей. Съ той самой минуты, какъ она услышала о возможности пріобрѣсти сестру (хотя трудно было бы рѣшить, какимъ образомъ она ей приходилась сестрой), Молли безпрестанно думала о Цинціи, и теперь, когда та пріѣхала, немедленно поддалась обаятельной прелести ея обращенія. Есть личности, въ большой мѣрѣ надѣленныя этой способностью очаровывать всякаго, кто къ нимъ приближается. Въ каждомъ пансіонѣ бываетъ дѣвочка, привлекающая къ себѣ всѣхъ другихъ; но это не добротой своей, ни красотой, ни умомъ, ни кротостью, а чѣмъ-то, чего нельзя опредѣлить и чему нельзя дать имени. Это нѣчто въ родѣ того, на что намекается въ старой пѣснѣ:
Love me not for comely grace,
For my pleasing eye and face;
No, nor for my constant heart --
For these may change, and turn to ill,
And thus true love may sever.
But love me on, and know not why,