-- И мнѣ тоже, но вѣдь этимъ дѣлу не поможешь. Будемъ утѣшаться мыслію, что чѣмъ позднѣе до него дойдутъ извѣстія о насъ, тѣмъ больше удовольствія они доставятъ ему. Меня гораздо сильнѣе тревожитъ то, что вашъ отецъ на меня сердится. Я люблю его, и онъ изъ меня дѣлаетъ настоящую трусиху. Видите ли, Молли, продолжала она жалобно: -- мнѣ до сихъ поръ не случалось жить съ людьми, у которыхъ были бы такія высокія понятія о чести, и я совсѣмъ не знаю, какъ мнѣ держать себя съ вами.

-- Но вамъ слѣдуетъ научиться, нѣжно возразила Молли.-- Роджеръ не менѣе насъ строгъ въ своихъ понятіяхъ о добрѣ и злѣ.

-- Да, но онъ влюбленъ въ меня! сказала Цинція съ сознаніемъ собственной силы. Молли отвернулась и замолчала. Она знала, что Цинція говорила истину, а съ истиной безполезно, да и опасно вступать въ борьбу. Она старалась всячески заглушить опасенія, которыя мучили ее, и даже избѣгала анализировать ихъ. Во всю эту зиму ей казалось, будто солнце ея жизни все болѣе и болѣе подергивалось туманомъ, и она думала, что оно уже никогда снова не засіяетъ для нея ярко и весело. Она каждое утро просыпалась съ тяжелымъ сознаніемъ, что вокругъ нея все какъ-то не ладится, и она ничѣмъ не въ состояніи измѣнить установившагося порядка вещей. Какъ ни старалась она, а не могла не видѣть, что отецъ ея тяготился своей женой. Сначала она долго удивлялась его наружному довольству и была до того эгоистична, что даже мало радовалась его спокойствію. Но повременамъ природа брала свое, и тогда она сердилась и негодовала на то, что называла его слѣпотой. Теперь же въ немъ произошла какая-то перемѣна, и это со времени помолвки Цинціи. Онъ сдѣлался крайне чувствителенъ къ недостаткамъ своей жены; обращеніе его приняло рѣзкій, саркастическій оттѣнокъ, и нетолько въ отношеніи къ женѣ, но и въ отношеніи къ Цинціи, и даже -- хотя, правда, очень рѣдко -- въ отношеніи къ собственной дочери. Еслибы онъ былъ подверженъ гнѣвнымъ припадкамъ или вообще привыкъ выражать то, что тревожило или сердило его, то это, безъ сомнѣнія, облегчило бы его, хотя, можетъ быть, и унизило бы въ собственныхъ глазахъ. Въ настоящемъ случаѣ, обычная сдержанность не измѣнила ему; но онъ сталъ жестокъ въ обращеніи, а рѣчи его отличались какой-то горечью. Молли качала сожалѣть о "слѣпотѣ", въ которой, по ея мнѣнію, мистеръ Гибсонъ пребывалъ въ первый годъ послѣ своей женитьбы. Собственно говоря, домашній миръ ничѣмъ не нарушался; многіе сказали бы, что мистеръ Гибсонъ подчиняется тому, что неизбѣжно. Онъ самъ выражался гораздо картиннѣе, утверждая, что "нечего плакать о пролитомъ молокѣ". Онъ но принципу избѣгалъ всякой ссоры съ женой, предпочитая въ крайнихъ случаяхъ или уходить изъ комнаты, или зажимать ей ротъ насмѣшкой. Къ тому же, и мистрисъ Гибсонъ сама отличалась довольно спокойнымъ характеромъ и любила тишину и согласіе. Она нелегко понимала сарказмы своего мужа; они, правда, смущали ее; по она никогда не старалась добираться до ихъ смысла; ей было непріятно о нихъ думать, и она спѣшила забывать ихъ. Тѣмъ не менѣе она чувствовала, что находится въ опалѣ, и тревожилась. Въ этомъ отношеніи она походила на Цинцію: ей нравилось производить пріятное впечатлѣніе и очень хотѣлось возвратить къ себѣ уваженіе, которое, хотя она этого и не подозрѣвала, потеряла навсегда. Иногда Молли втайнѣ брала сторону мачихи. Ей казалось, что сама она не могла бы такъ кротко выносить рѣзкія выходки отца. Онѣ поражали бы ее до глубины души, и она или потребовала бы отъ него объясненія и доискалась бы до причины его неудовольствія, или же впала бы въ отчаянное и мрачное настроеніе духа. А мистрисъ Гибсонъ, вмѣсто того, всякій разъ, какъ мужъ ея выходилъ изъ комнаты послѣ непріятнаго разговора, произносила съ болѣе изумленнымъ, чѣмъ оскорбленнымъ видомъ:

-- Дорогой папа сегодня, кажется, не въ духѣ. Надо приготовить ему обѣдъ по вкусу. Я не разъ замѣчала, что все въ домашнемъ быту зависитъ отъ умѣнья доставлять мужчинѣ какъ можно болѣе удобствъ.

Итакъ она продолжала отыскивать способъ, который возвратилъ бы ей расположеніе мужа. Она даже усиленно объ этомъ заботилась и, по крайнему своему разумѣнію, прибѣгала къ тому или другому средству. Молли невольно сожалѣла ее, видя ея безполезныя и неудачныя попытки, хотя вполнѣ сознавала, что мачиха ея была причиной овладѣвшей ея отцомъ раздражительности. Онъ до нѣкоторой степени даже началъ преувеличивать недостатки своей жены. Они производили на него дѣйствіе, похожее на то непріятное ощущеніе, какое производитъ на нервныхъ людей безпрестанно повторяющійся около нихъ одинъ и тотъ же шумъ: замѣтивъ его разъ, они постоянно съ напряженнымъ вниманіемъ ожидаютъ его возобновленія.

Итакъ, Молли вообще провела не очень-то веселую зиму, не говоря уже о личныхъ тревогахъ и печаляхъ, какія у нея могли быть. Самое здоровье начинало измѣнять ей. Она не хворала; но жизненныя силы ея точно упали. Сердце ея билось медленнѣе и слабѣе. Она ни на что не надѣялась; ничего не ожидала впереди. Во всемъ мірѣ, казалось ей, не было средства, которое могло бы уничтожить разладъ, возникшій между ея отцомъ и его женой. Пройдутъ дни, мѣсяцы, годы, а Молли постоянно будетъ сочувствовать отцу, соболѣзновать мачихѣ, страдать за обоихъ, и гораздо болѣе, чѣмъ мистрисъ Гибсонъ страдала за самое себя. Молли не могла себѣ представить, какъ это она прежде желала, чтобы глаза ея отца открылись насчетъ недостатковъ его жены, и надѣялась на то, что онъ съумѣетъ исправить ихъ. Нѣтъ, въ ихъ положеніи все было безнадежно, и единственное лекарство противъ терзавшаго ихъ зла заключалось въ томъ, чтобы какъ можно меньше о немъ думать. Затѣмъ, отношенія Цинціи къ Роджеру тоже не мало тревожили Молли. Она не вѣрила въ любовь Цинціи къ нему, по крайней-мѣрѣ она казалась ей гораздо менѣе сильной., чѣмъ та, которую она, Молли, принесла бы ему въ даръ, еслибы была такъ счастлива -- нѣтъ, не то, еслибы она находилась на мѣстѣ Цинціи. Она пошла бы къ нему съ протянутыми руками, съ сердцемъ, преисполненнымъ любви и признательности за каждую ласку, за каждое слово довѣрія. Цинція же, вмѣсто того, получала его письма съ какой-то беззаботностью, и читала ихъ съ страннымъ равнодушіемъ, между тѣмъ, какъ Молли сидѣла у ея ногъ и смотрѣла ей въ глаза съ тѣмъ тоскливымъ видомъ, съ которымъ собака ожидаетъ крошекъ, случайно падающихъ со стола ея хозяина.

Въ подобныхъ случаяхъ она всегда старалась быть терпѣливой, пока, наконецъ, не наставала удобная минута, когда она могла спросить: "Гдѣ онъ, Цинція? Что онъ пишетъ?" Цинція клала письмо на столъ я улыбалась, вспоминая нѣжныя выраженія, въ немъ заключавшіяся.

-- Гдѣ? О, я не могу сказать въ точности. Я не обратила на это вниманіе. Гдѣ-то въ Абиссиніи, кажется, въ Гуонѣ. Я не могу разобрать названія, да это ни къ чему бы и не повело, такъ-какъ не могло бы дать мнѣ ни малѣйшаго понятія о мѣстности.

-- Здоровъ онъ? заботливо спрашивала Молли.

-- Да, теперь. У него былъ легкій припадокъ лихорадки, говоритъ онъ, который, однако, благополучно прошелъ, и онъ теперь надѣется, чти совсѣмъ аклиматизировался.