-- Лихорадки!... Но кто же за нимъ ходилъ, кто о немъ заботился?... и въ такой дали отъ дома!... О, Цинціи!
-- Я не думаю чтобы за нимъ кто нибудь ухаживалъ, за бѣдненькимъ. Какой уходъ въ Абиссиніи? Тамъ и понятія не имѣютъ о госпиталяхъ. Но у него былъ съ собой порядочный запасъ хинины, которая, кажется, составляетъ лучшее специфическое средство.
Молли минуту или двѣ сидѣла въ раздумьѣ.
-- Отъ какого числа это письмо, Цинція?
-- Я не посмотрѣла... Оно писано въ декабрѣ -- 10-го декабря.
-- Почти два мѣсяца тому назадъ, замѣчала Молли.
-- Да; но когда онъ уѣзжалъ, я рѣшилась не терзать себя безполезными опасеніями. Еслибъ съ нимъ случилось... что-нибудь дурное, сказала Цинція, избѣгая произнести слово "смерть", все кончилось бы гораздо скорѣе, чѣмъ до меня успѣло бы дойдти извѣстіе о его болѣзни. Какую пользу могла бы я ему принести, скажите сами, Молла?
-- Никакой. Все это совершенно справедливо, только я полагаю, сквайръ не такъ благоразуменъ, какъ вы.
-- Я всякій разъ, какъ получаю письма отъ Роджера, нишу ему маленькую записочку. Какъ вы думаете, Молли, сказать ему о лихорадкѣ?
-- Право, не знаю, отвѣчала Молли.-- Нѣкоторые посовѣтовали бы вамъ сказать; но я почти предпочла бы остаться въ неизвѣстности на этотъ счетъ. Не пишетъ ли онъ еще чего-нибудь такого, что я могла бы узнать?