Пока старик рассказывал, буря утихла; девушки боязливо зажгли лампы и удалились, мужчины же положили Петеру Мунку мешок, набитый листьями, вместо подушки, уложили его на скамью возле печки и пожелали ему доброй ночи.
Никогда еще угольщику Мунку Петеру не снились такие страшные сны, как в эту ночь; то ему чудилось, будто мрачный великан Голландец Михель распахивает окно и протягивает ему своей чудовищно длинной рукой мешок с золотыми, который он встряхивает, и золото звенит звонко и заманчиво, то ему снилось, будто приветливый Стеклянный Человечек разъезжает по горнице верхом на огромной зеленой бутыли, и ему казалось, что он опять слышит хриплое хихиканье, как на еловом холме; потом кто-то бормотал ему в левое ухо:
В Голландии есть золото,
Бери, кто не дурак.
Золото, золото,
И стоит пустяк.
Потом правым ухом он опять слышал песенку о хранителе клада в зеленом лесу, и нежный голосок шептал ему: «Глупый угольщик Петер, глупый Петер Мунк, не можешь подыскать рифму на «стоял», а еще в воскресенье родился, и ровно в двенадцать часов. Найди же рифму, глупый Петер, найди!»
Он охал и стонал во сне, старался подыскать рифму, но так как он за всю свою жизнь не сочинил ни одного стишка, то все его усилия во сне были тщетны. Когда же он вместе с первыми проблесками зари проснулся, его сон все-таки показался ему удивительным; он уселся за стол, скрестил руки и стал размышлять о таинственных нашептываниях, которые все еще звучали у него в ушах. «Найди же рифму, глупый угольщик Мунк Петер, найди рифму», — говорил он сам себе и пальцем стучал себя по лбу, но рифма не являлась. Пока он так сидел, грустно глядя перед собой и все еще надеясь найти рифму на «стоял», мимо домика по направлению к лесу прошли три парня, и один из них пел:
Я на горе один стоял.
Смотрел в долину я.