Он подошел к ней на базаре и попросил спокойно выслушать его. Он напомнил ей тот день, когда ушел со старухой, напомнил отдельные случаи своего детства, потом рассказал, как семь лет служил в образе белки у волшебницы и во что она его превратила. Сапожникова жена не знала, что и думать. Все, что он рассказывал ей о своем детстве, совпадало с действительностью, но когда он стал уверять, будто в течение семи лет был белкой, она промолвила: «Это невозможно, а волшебниц не бывает». И, посмотрев на уродца-карлика, она возненавидела его и не могла поверить, что это ее сын. В конце концов, она сочла за лучшее поговорить с мужем. Она собрала корзины и велела ему идти вместе с ней. Так и пришли они к лавчонке сапожника.
— Послушай, — сказала она ему, — вот этот человек утверждает, будто он наш потерянный Якоб. Он мне все рассказал, как семь лет тому назад был у нас украден и заколдован волшебницей.
— Ах так! — в гневе воскликнул сапожник. — Он тебе все это рассказал? Ну, подожди же ты у меня, негодяй! С час тому назад я сам все ему рассказал, а он отправился морочить тебя! Так тебя заколдовали, сыночек? Подожди же, вот я тебя расколдую. — С этими словами он взял связку ремней, которые как раз нарезал, подскочил к человечку и так вытянул его по высокому горбу и длинным рукам, что тот закричал от боли и с плачем убежал прочь.
В том городе, как, впрочем, и везде, мало сердобольных людей, готовых помочь несчастному, особенно если на его счет можно позабавиться. Потому-то и не пришлось бедному карлику за весь день поесть и попить, а когда настал вечер, он вынужден был заночевать на церковной паперти, несмотря на то, что она была твердой и холодной.
Когда же на следующее утро его разбудили первые лучи солнца, он серьезно задумался, чем ему жить, ибо отец с матерью прогнали его. Чтобы служить вывеской брадобрею, он был слишком горд; подряжаться в шуты и показываться за деньги ему не хотелось; как быть? Тут ему пришло в голову, что, в бытность свою белкой, он сильно преуспел в поварском искусстве; не без основания полагая, что может помериться силами, с любым поваром; он решил использовать свое умение.
Как только улицы несколько оживились и утро окончательно вступило в свои права, он вошел в церковь и помолился. Затем пошел своей дорогой. Герцог, владетель той страны, был известный объедала и лакомка, любивший сладко покушать и выписывавший себе поваров со всех частей света. К его-то дворцу и отправился человечек. Когда он подошел к внешним воротам, привратники спросили, что ему надобно. и принялись всячески потешаться над ним; он же потребовал старшего заведующего герцогской кухней. Смеясь, повели они его через внешние дворы, и всюду по пути слуги оставляли работу, глазели на него, громко хохотали и тоже присоединялись к ним, так что под конец вверх по лестнице дворца подымалось шествие слуг всякого рода; конюхи отбросили свои скребницы, скороходы бежали со всех ног, слуги, приставленные к коврам, позабыли выколачивать ковры, — все теснились и спешили; поднялась такая давка, словно у ворот стоял враг, и крик: «Карлик, карлик! Видали карлика?» — повис в воздухе.
Тут в дверях появился смотритель дворца, лицо у него было сердитое, а в руках он держал огромный бич.
— Побойтесь бога, собаки! Чего вы так расшумелись! Не знаете разве, что ваш господин еще почивает? — и при этих словах он размахнулся бичом и весьма неласково опустил его на спины конюхам и привратникам.
— Господин, — закричали они, — разве вы не видите? Мы привели карлика, такого карлика, какого вы и не видывали. — Когда смотритель дворца заметил человечка, он приложил все старания, чтобы не рассмеяться, ибо боялся, как бы смех не повредил его достоинству. Поэтому он бичом разогнал окружающих, а человечка повел в дом и спросил, чего ему надобно. Когда же услышал, что тот добивается старшего заведующего герцогской кухней, он возразил: