Старик подошел, долго глядел на него, наконец положил руку на чело юноше и сказал:
— Кайрам, как гласит изречение, которое я дал тебе с собой в лагерь франков в тот скорбный день?
— Дорогой учитель, — ответил юноша, прикасаясь губами к его руке, — оно гласит: «Кто любит Аллаха и чист душой, тот не одинок и в пустыне горестей, ибо с ним двое спутников, они поддержат и утешат его».
Тогда старик с благодарностью возвел очи к небу, привлек юношу к себе на грудь, передал его шейху и сказал:
— Возьми его; как верно то, что ты тосковал по нем десять лет, так верно и то, что это твой сын Кайрам.
Шейх не помнил себя от радости и счастья. Он не мог наглядеться на вновь обретенного сына, из черт которого явственно проступал образ былого Кайрама. И все присутствующие радовались вместе с ним, ибо любили шейха, и каждому казалось, будто ему самому судьба подарила сына.
Песни и ликование снова огласили хоромы, как в дни счастья и радости. Юноше пришлось повторить свой рассказ теперь уже во всех подробностях, и все хвалили арабского ученого и императора и всех, кто принимал участие в Кайраме. Гости разошлись только поздно ночью, и шейх щедро одарил всех своих друзей, дабы они сохранили память об этом дне радости.
Четырех же юношей он представил своему сыну и пригласил их посещать его, и было решено, что он будет читать с писателем, пускаться в недалекие странствия с художником, радоваться пляске и пению с купцом, а четвертый будет ведать развлечениями. Их тоже щедро одарил шейх, и, радостные, покинули они его дом.
— Кого нам благодарить за все, — рассуждали они, — кого как не старца? Кто мог бы это подумать, когда мы стояли у этого дома и судачили о шейхе?
— А ведь легко могло случиться, что мы пропустили бы мимо ушей речи старика, — молвил другой, — или, чего доброго, подняли бы его на смех. Он был в жалком рубище, и кто мог подумать, что это мудрец Мустафа?