Клаузен. А теперь я хотел бы услышать, кто совершил это противоестественное преступление? От кого исходит ходатайство, если оно действительно подано? Кто, спрашиваю я, дерзко и бесстыдно взял перо и поставил свою мерзкую подпись под этим позорным документом?
Ганефельдт. Господин тайный советник, ваши дети склонны к примирению.
Клаузен. Итак, этот подлейший документ подписали мой сын Вольфганг, моя дочь Беттина, моя дочь Оттилия и… и еще…
Ганефельдт. Нет, Эгерт не подписал.
Клаузен. Ах, наконец-то в этой смрадной берлоге дуновение свежего воздуха! Хорошо… Так вот венец моей жизни! А я представлял себе его несколько иным… Знаете что? Таким я представляю себе то мгновение, когда после распятия Христа разорвалась завеса в храме.
Ганефельдт. Господин тайный советник, ваши дети гоже глубоко потрясены. Они сами не представляли себе всех последствий этого дела. Они здесь, в доме, они хотят видеть своего отца! Они ищут путь к его сердцу. Они умоляют понять их и, если можно, просят прощения, отпущения грехов. Господин тайный советник, послушайтесь голоса вашего сердца.
Клаузен (придвигает стул к камину, над которым висит портрет жены, берет нож, становится на стул, разрезает портрет крест-накрест). Дети! Где мои дети? Я никогда не был женат! У меня никогда не было ни жены, ни детей. Разве только Эгерт? Нет, он не может быть сыном той же матери, которая родила остальных! Мне семьдесят лет, и я опять холост! (Соскакивает со стула.) Гей-гей! Ура! Будьте здоровы, господин опекун! (Отвешивает Ганефельдту поклон и уходит.)
Входят взволнованные Беттина и Оттилия, за ними следом – Вольфганг. Они как будто только что подслушивали за дверью. Беттина заплакана, Оттилия держится мрачно, твердо, с несколько искусственной решимостью. Вольфганг смертельно бледен и кажется несколько растерянным.
Беттина. Как отец это принял?
Ганефельдт. Спросите лучше, как даже я – человек незаинтересованный – мог все это вынести? Камень покатился, кто его теперь остановит?