КАРЛЪ. Хорошо... Но ты откуда это знаешь?
РОРИКО. Почти во всемъ она сама призналась мнѣ.
КАРЛЪ. Ай, ай, графъ Рорико! Прошу прощенья...
РОРИКО. Пристыдить меня ты чѣмъ-то хочешь? Что долженъ я простить? Во многомъ изъ года въ годъ я былъ виновенъ предъ королемъ, и онъ прощалъ мнѣ въ милости великой. Но въ этотъ разъ я за собой вины не знаю. Она за мною побѣжала -- говорю открыто -- и ухватилась за меня, хотя сурово и оттолкнулъ ее. Она не отставала, а мною овладѣло -- хотя я не святой -- къ ней омерзенье... большее, чѣмъ страхъ. Все въ ней мнѣ было непонятно, всѣ чары казались порожденьемъ чуждой силы. Отвращенье наполнило мнѣ душу -- и не взялъ я того, что въ руки мнѣ давалось.
КАРЛЪ (блѣднѣя). Взгляни мнѣ, Рорико, въ глаза!
РОРИКО (безстрашно и открыто глядя ему въ глаха). Что, король Карлъ?
КАРЛЪ. Продолжай.
РОРИКО. Я признаю, что странно такъ поступать, какъ я, и все-жъ... Приступомъ я бралъ и менѣе прекрасныхъ дѣвъ. Я не святой, а также не трусливъ. Однако, хотя щадить тутъ было нечего и завоевывать лишь собственную шею приходилось, ее изъ рукъ сплетенныхъ дѣвушки освобождая, я оказался -- что вовсе не почетно въ подобныхъ случаяхъ -- героемъ стойкимъ.
КАРЛЪ. Что дальше?
РОРИКО. Вотъ что случилось съ нею не дальше чѣмъ вчера. Ночью, ты знаешь, выпалъ иней, и утро все лежалъ, пока на солнцѣ не растаялъ... Ну, словомъ, вечеромъ вчера ее я снова подобралъ -- или, вѣрнѣе, она меня подстерегла, окликнула и побѣжала за много вслѣдъ до самой калитки сада, гдѣ съ лошади сошелъ я.