(Отталкиваетъ кубокъ)
КАРЛЪ. Водой она питается, на апельсинныхъ настоенной цвѣтахъ, и -- самое большое -- настоемъ лепестковъ отъ розы, замороженнымъ въ снѣгу. Напитокъ этотъ ей готовятъ темнокожіе. Мы для нея откармливаемъ также ангорскихъ козъ. Пьетъ какъ младенецъ козье молоко она.
АЛЬКУИНЪ. Амброзіей и нектаромъ питаешь ты юность чистую свою? Богамъ Олимпа хочешь быть подобной. И, точно, ты какъ будто не земная.
КАРЛЪ. Нѣтъ, плоть ея земная.
ГЕРЗУИНДА. Конечно. Почитайте меня за что хотите -- только не за святую. Мнѣ все милѣй, чѣмъ святость. Я пью и ѣмъ и дѣлаю все то, чего хочу сама, а не другіе. За то пусть и другіе, какъ и я, свои желанья исполняютъ, а не чужія.
КАРЛЪ. А если захотятъ другіе отъ тебя... того, что справедливо и хорошо?
ГЕРЗУИНДА. То я, конечно, не покорюсь.
КАРЛЪ. Мой мудрый Флаккъ, попробуй, поможетъ ли твой долгій опытъ и знанье, прилежно скопленное, и мудрость, обрѣтенная тобою, ненасытнымъ въ работѣ и въ исканьи свѣта... Попробуй, помогутъ ли свободныхъ семь искусствъ, которыми владѣешь ты, хотя бъ настолько, чтобы не быть безпомощнымъ какъ школьникъ передъ ребенкомъ Герзуиндой? Мнѣ безпомощность мою она давно ужъ показала.
АЛЬКУИНЪ. Что можетъ сдѣлать Флаккъ, когда самъ Августъ, хотя онъ лаврами увѣнчанъ Геркулеса, себя безсильнымъ почитаетъ. Но все же готовъ я попытаться.
КАРЛЪ. Поговори съ ней. Пусть скажетъ, напримѣръ, тебѣ: что называетъ она грѣхомъ?