ГЕРЗУИНДА. Грѣха нѣтъ!
КАРЛЪ. Ну, а стыдливость? Спроси ее объ этомъ.
АЛЬКУИНЪ. Скажи мнѣ, дѣва, что стыдливостью ты называешь?
ГЕРЗУИНДА (смѣется про себя, потомъ смѣло). Я не веду свой родъ отъ вашей Евы и вашего Адама. Прапрародители мои съ запретной яблони плодовъ не ѣли -- и я не знаю, въ чемъ добро, въ чемъ зло.
АЛЬКУИНЪ. Такъ, значитъ, не богоподобна ты въ познаніи добра и зла!.. и все же изъ рая изгнана. Какъ же туда вернешься ты?
ГЕРЗУИНДА. Заботься только о себѣ, старикъ! На что нужна стыдливость? По вашему стыдиться тѣла я должна -- и потому гордиться только одеждою, руками сшитой. Ужели шерсть, ткань шелковичнаго червя, волокна льна прекраснѣе меня, прекраснѣй того, чѣмъ я дышу, чѣмъ вижу, слышу и ощущаю вкусъ? Когда тяжелой поступью проходятъ дочери твои, подобно башнямъ изъ золота, изъ драгоцѣнныхъ камней -- я драгоцѣнныхъ украшеній не люблю -- то неужели сами онѣ не лучше, чѣмъ ихъ золото и камни? Не создалъ развѣ Богъ нагимъ мнѣ тѣло? Но вамъ дороже платье? Скажите, я готова снять его и вамъ оставить взамѣнъ себя!
КАРЛЪ. Стой! Стой! Она способна, другъ мой, это сдѣлать.
(Герзуинда уже собиралась скинуть одежду)
Что скажешь ты, магистръ?
АЛЬКУИНЪ. Я пораженъ и словъ не нахожу.