КАРЛЪ. Какъ, только Онъ?
ЭРКАМБАЛЬДЪ. Вотъ что произошло вчерашней ночью... вотъ что случилось въ грязномъ кабакѣ, тамъ, у рѣки... Я, Эркамбальдъ, твой канцлеръ, тайкомъ туда пробрался, въ одеждѣ грубой, въ виду того, что слухи разлились потопомъ и къ мятежу народъ нашъ возбуждали. Надѣялся я ничего не видѣть -- и слишкомъ много увидалъ. Трусливой и беззубой была молва. Герзуинда... Она стояла тамъ, стояла нагая предо мной... Лишь волосы потокомъ огненнымъ струились съ плечъ и покрывали ее густымъ плащомъ. Лился потокъ и разступался; тихо напѣвая, она приплясывала въ тактъ, и тѣло обнаженное то открывалось взорамъ, то исчезало подъ волнами волосъ. Вокругъ сидѣли за стаканами простые рыбаки, мастеровые изъ Санктъ-Маріи, каменьщики, рабочіе, которые сюда везли тотъ памятникъ Теодориха изъ Равенны, который ты все не желаешь осмотрѣть. Всѣ они неистово ревѣли и громко называли ее любовницею короля. Она же подымала въ пляскѣ по очереди каждое колѣно нѣжное. И вдругъ, призывомъ порожденный блѣдныхъ устъ ея поднялся дикій, бѣсовскій вихрь -- и я съ трудомъ противиться потоку страсти могъ. Передохнуть дозволь!
КАРЛЪ. Дыши!
ЭРКАМБАЛЬДЪ. Да. Правда то, что я сказалъ. Ты -- король Карлъ. Тотъ, кто предъ тобою -- Эркамбальдъ. Я не безуменъ. Я правду говорю. Вотъ что случилось: дай припомнить. Словомъ: вдругъ, среди насъ царь преисподней очутился. Закружилась голова и у меня. Ее, вакханку бѣшеную, стащили со стола; схватилъ ее одинъ, потомъ другой, потомъ всѣ вмѣстѣ бросились... Раздался дикій топотъ, дыханіе прерывистое. Проклятья сотрясали воздухъ. Герзуинду вдругъ на полъ повалили, и пряди рыжія волосъ вокругъ мужицкихъ обвертѣлись кулаковъ. Они ее толкали... Потушенъ былъ огонь, и я не видѣлъ, что съ нею дѣлали они, пока она не очутилась, наконецъ, въ углу безжизненная, съ неузнаваемымъ лицомъ.
КАРЛЪ. Ты утверждаешь не шутя, что все это случилось... съ кѣмъ? не съ плѣнницею вѣдь, которая живетъ здѣсь, въ моемъ домѣ?
ЭРКАМБАЛЬДЪ. Да, случилось это съ той, что въ домѣ у тебя живетъ.
КАРЛЪ. А ты... смотрѣлъ на все и не вмѣшался?
ЭРКАМБАЛЬДЪ. Я былъ оглушенъ... Я не вмѣшался -- да и не могъ я сдѣлать ничего. Когда могила вдругъ разверзлась -- я среди тьмы и тишины былъ какъ въ могилѣ; когда очнулся я -- она лежала и казалась холоднымъ неподвижнымъ трупомъ.
КАРЛЪ. Ну, а теперь она жива, спокойно дышитъ, не мертва и, значитъ, въ разсказѣ не достаетъ твоемъ чего-то. Довольно вздоръ болтать! Говори мнѣ лучше о дѣлахъ! О корабельныхъ мастерахъ, въ которыхъ я нуждаюсь, обо всемъ, за что ты хлѣбъ и плату получаешь и носишь канцлерское платье, а не о томъ, о чемъ болтаютъ кумушки въ палатинатѣ. Эй, Рорико! Ты жъ уходи. Рорико! (Рорико появляется. Эркамбальдъ отходитъ) Эй, стража! Гдѣ вы, негодяи? Нѣтъ, что ли, стражи у меня. Собаки! Спите, что ли? Одно и знаете, что спать иль объѣдаться. Собаки негодныя! Есть стража у меня иль нѣтъ? Иль спите вы, на стражѣ стоя? Конечно, лжетъ онъ. Привести сюда саксонскую заложницу!
РОРИКО. Она заснула, государь!