Историческая повѣсть изъ временъ реформаціи.
Адольфъ Гаусратъ, профессоръ церковной исторіи въ Гейдельбергскомъ университетѣ, по широтѣ взгляда и талантливости художественнаго изложенія занимаетъ одно изъ первыхъ мѣстъ среди нѣмецкихъ историковъ и богослововъ. Его два главныхъ сочиненія: Исторія, современной Новому Завѣту и Давидъ Штраусъ отличаются одними и тѣми же качествами; въ нихъ читатель находитъ рѣдкое соединеніе тонкихъ психологическихъ характеристикъ дѣйствующихъ лицъ и весьма искусной группировки фактовъ, изображающихъ матеріальное состояніе и міросозерцаніе того общества, среди котораго живутъ отдѣльныя историческія личности. Обѣ книги Гаусрата, будучи чрезвычайно живыми и драматичными по изложенію, заключая въ себѣ цѣлую галлерею художественно написанныхъ портретовъ, въ то же самое время оказываются, каждая въ своемъ родѣ, оригинальною и вполнѣ законченною картиной обширнаго и важнаго историческаго движенія. Древній языческій міръ съ его политеизмомъ и новыя христіанскія начала представляютъ два контраста, которые въ стройномъ соединеніи взаимно освѣщаютъ другъ друга, приводя читателя къ убѣжденію, что отживающее старое должно пасть, а нарождающееся новое должно восторжествовать. Остановившійся въ своемъ движеніи, лютеранскій протестантизмъ и выбивающіяся наружу новыя богословскія школы -- тоже двѣ противуположности, хотя и нѣсколько иного рода. Выборъ подобныхъ сюжетовъ показываетъ, что авторъ не только основательный ученый, хорошій критическій историкъ, но также и весьма даровитый художникъ. Гаусрата нельзя сравнивать съ Эберсомъ, который замкнулся въ своихъ научныхъ работахъ въ узкой области и, не удовлетворяясь ею, стремится оживлять египтологію элементами, привнесенными извнѣ; спеціальныя монографіи нѣмецкаго ученаго египтолога не выказываютъ никакихъ выдающихся художественныхъ дарованій и не могли служить хорошею подготовкой къ беллетристической дѣятельности. Адольфъ Гаусратъ, какъ ученый, стоитъ выше Эберса; такимъ же онъ оказался и какъ беллетристъ. Повѣсти гейдельбергскаго богослова и историка, выпущенныя въ свѣтъ подъ псевдонимомъ Тейлора, произвели въ Германіи сильное впечатлѣніе. Среди такъ называемыхъ профессорскихъ романовъ книги Гаусрата-Тейлора, не будучи свободными отъ недостатковъ, присущихъ всей этой группѣ созданій германской изящной словесности, обладаютъ такими крупными достоинствами, что мы сочли своею обязанностью познакомить нашихъ читателей съ однимъ изъ лучшихъ твореній Тейлора.
Глава I.
Рейнская долина между старою Римскою дорогой и Гарцомъ уже наслаждается раннею весной, между тѣмъ какъ на сѣверѣ нашего отечества еще свирѣпствуютъ холода, и ночные морозы задерживаютъ всходы зеленей. Какъ и теперь, триста лѣтъ тому назадъ, когда разыгрывались разсказываемыя нами событія, долина, широко раскинувшаяся при сліяніи Некара съ Рейномъ, пестрѣла и благоухала цвѣтами луговъ и роскошныхъ садовъ. Іеттенбюльскій холмъ надъ Гейдельбергомъ съ развалинами стараго замка, покрытый теперь бархатистою зеленью, въ то время былъ голымъ утесомъ, увѣнчаннымъ массивными башнями и угловатыми крѣпостными стѣнами; замокъ пфальцграфа Рейнскаго непривѣтно смотрѣлъ съ этой высоты на цвѣтущую долину Гейдельберга, подобно тому, какъ мрачныя палаты папъ господствуютъ надъ веселымъ Авиньономъ, а грозный Эренбрейтштейнъ -- надъ зеленѣющими равнинами Рейна. Между осьмиугольною колокольней и "толстою башней", отъ которой уцѣлѣли въ наши дни лишь развалины внутренней стѣны, въ то время еще не было блестящихъ дворцовъ Фридриховъ IV и V, а выступали справа надъ крѣпостными стѣнами острые шпицы капеллы и крыша старыхъ палатъ и въ восьмиугольной башнѣ прилегалъ такъ называемый "новый дворъ", построенный Фридрихомъ II.
Весною 1570 года, въ поздній послѣобѣденный часъ, въ ожиданіи аудіенціи у курфюрста Фридриха III, собралась многочисленная толпа въ нижнихъ обширныхъ залахъ дворца. Передъ дверями герцогскаго кабинета стоялъ въ богатой одеждѣ пфальцскихъ гайдуковъ придворный служитель Бахманъ; добродушное выраженіе его лица совершенно не гармонировало съ угрюмою фигурой геральдическаго льва, вышитаго на груди его ливреи.
Громко и торжественно выкрикивалъ онъ имена и впускалъ каждаго по одиночкѣ въ кабинетъ владѣтельнаго князя. Французскіе гугеноты, явившіеся просить помощи, радушно встрѣчаемые саксонскіе богословы, подносившіе курфюрсту антикальвинистскія сочиненія, странствующіе шотландцы, ищущіе службы, и итальянскіе художники, получившіе заказы,-- всѣ поочереди получали аудіенцію. Наконецъ, остались двѣ несхожія пары, зачастую встрѣчающіяся въ пріемныхъ великихъ міра сего, олицетворяя собою надежду и уныніе. Первая, оживленно разговаривая, прохаживалась по опустѣвшей залѣ, а унылая парочка мрачно сидѣла въ углу.
-- Э-эхъ, г. пасторъ!-- заговорилъ съ печальнымъ вздохомъ одинъ изъ сидящихъ въ углу посѣтителей.-- Какъ часто при покойномъ курфюрстѣ помогалъ я здѣсь коротать время ожидающимъ пріема господамъ и умѣлъ всегда разсмѣшить ихъ моими веселыми шутками. Мнѣ тогда и въ голову не приходило, что я самъ когда-нибудь буду сидѣть здѣсь въ качествѣ просителя, вымаливающаго милости.
-- Мы оба обязаны нашимъ несчастіемъ некстати подвернувшемуся Олевіану, -- сказалъ пасторъ.-- За то, что я побѣдилъ его въ открытомъ диспутѣ (вѣдь, онъ смыслитъ въ теологіи не больше, чѣмъ корова въ музыкѣ), изъ зависти онъ отнялъ у меня приходъ св. Петра и назначилъ мнѣ утреннія службы въ церкви св. Духа, куда никто не ходитъ. Но изъ этого, все-таки, ничего не выйдетъ. Пусть позволятъ гейдельбергцамъ выбрать между мной и Олевіаномъ и тогда посмотримъ, на чьей сторонѣ будетъ большинство. Онъ и самъ хорошо знаетъ это, и потому всѣми силами старается раздавить меня. Но я добьюсь сегодня аудіенціи и выскажу курфюрсту всю правду, хотя онъ ея и не долюбливаетъ.
-- Прошло наше времячко, господинъ Нейзеръ,-- сказалъ отставной придворный шутъ,-- теперь вотъ на чьей улицѣ праздникъ
Онъ злобно кивнулъ головой на богато одѣтаго старика итальянца, съ лисьимъ выраженіемъ лица, горячо разговаривающаго съ молодымъ человѣкомъ, въ которомъ не трудно было признать художника по длиннымъ вьющимся волосамъ и бархатной рафаэлевской шапочкѣ.