-- Хорошо, что я васъ встрѣтилъ, -- спокойно проговорилъ онъ, -- вотъ вамъ золотые, которые я занялъ у васъ въ Инспрукѣ,-- и спокойно повернулъ назадъ.
Съ тяжелымъ чувствомъ, точно дурманомъ опоенный, стоялъ Паоло передъ дверями загадочнаго дома. Безъ привычки выпитое вино опьянило его. Онъ подошелъ направо къ колодцу и освѣжилъ голову. Обсудивши все спокойно, онъ не#отъ сомнѣваться въ томъ, что докторъ Антоніо его просто дурачитъ. Фокусъ обращенія воды въ вино и вина обратно, играющій стулъ,-- все это были слишкомъ дѣтскія штучки, чтобы задумываться надъ ними. Всего подозрительнѣе показался ему разсчетъ за выманенный у него обманомъ кошелекъ. Такъ какъ Антоніо не заплатилъ хозяину въ Инспрукѣ, то онъ долженъ былъ ему два золотыхъ и нѣсколько мелкихъ монетъ, а не одинъ. Предположеніе, что.отданный ему могъ быть волшебнымъ, неразмѣннымъ червонцемъ, не подкрѣплялось только что видѣнными опытами чародѣйства доктора Антоніо, показавшимися монаху очень сомнительными. Двойное его появленіе въ прихожей и на подъѣздѣ Паоло объяснялъ себѣ устройствомъ, часто видѣннымъ имъ въ постройкахъ брата. Очевидно, въ башнѣ былъ подъемъ, по которому Пигаветта могъ спускаться и подниматься скорѣе, чѣмъ его посѣтители, идущіе по витой лѣстницѣ. Когда успокоился суевѣрный страхъ молодаго человѣка, то еще больше увеличилась непріятность,-- въ чужомъ городѣ быть подъ властью человѣка, который носитъ два имени, обсчитываетъ и притворяется, или на самомъ дѣлѣ имѣетъ способность являться двойникомъ.
Новая должность, въ которую вступилъ Паоло, хотя на нѣкоторое время разсѣяла его тоску. Нѣсколько мѣсяцевъ все шло хорошо, но по прошествіи первой зимы, когда изъ Италіи пахнуло опять тепломъ, къ одинокому юношѣ снова, вернулась и его прежняя тоска. Печальныя мысли, разсѣянныя бесѣдами съ добрымъ отцомъ Алоизомъ, овладѣли имъ съ удвоенною силой. Онъ блуждалъ въ глубокомъ отчаяніи, надрывавшемъ его лучшія силы и способности. Въ такомъ состояніи засталъ его Феликсъ, когда, наконецъ, они свидѣлись послѣ долгой разлуки.
Феликсъ вмѣстѣ съ Паоло былъ въ Венеціи, но на него коллегія произвела совершенно иное впечатлѣніе. Здѣсь архитекторъ изучилъ теорію своего искусства, математику, геометрію, механику, безъ которыхъ онъ не могъ бы сдѣлаться архитекторомъ, а остался бы простымъ рабочимъ. Онъ увлекался риторикой и; поэзіей, а когда могъ отбросить рѣзецъ и рабочій фартукъ, то отдыхалъ и наслаждался, слушая ясныя, поучительныя рѣчи о философіи, о литературѣ и поэзіи, разбираемыя какъ разъ съ его точки зрѣнія. Въ немъ не было ни тѣни честолюбивыхъ стремленій, не дававшихъ покоя его брату.
Послѣднее время пребыванія въ коллегіи казалось особенно мучительнымъ Паоло. Его, привыкшаго къ успѣху, уже не удовлетворяли даже высшія похвалы, доступныя послушнику. Ясность изложенія наукъ, такъ восхищающая его брата, казалась ему уже неудовлетворительной; общество, не разъ посѣщаемое братомъ, тяготило его, и онъ, въ душѣ гораздо менѣе брата преданный ордену, всѣми силами стремился служить ему, ради того только, что утомительнымъ внѣшнимъ дѣломъ онъ надѣялся заглушить чувство недовольства и зарождающуюся въ немъ жажду счастія. Поэтому въ Гейдельбергѣ, не заботясь о Пигаветтѣ, онъ съ особеннымъ рвеніемъ взялся за назначенную ему дѣятельность. Наконецъ то, послѣ столькихъ лѣтъ приготовленія ему предстояла задача, казавшаяся ему такою серьезной. Для свѣта подвластный членъ богословской школы, самому себѣ онъ казался историческимъ рычагомъ, которому суждено обратить цѣлое населеніе на иной религіозный путь. Довольно фантастична была мысль, что филологъ-репетиторъ на своемъ незначительномъ мѣстѣ можетъ низвергнуть церковь, поддерживаемую курфюрстомъ; но Паоло вѣрилъ словамъ основателя ордена: "если Богъ посылаетъ тебя за море, то поѣзжай на кораблѣ, или на доскѣ, если нѣтъ корабля". Уже въ Шпейерѣ онъ получилъ приказаніе пріобрѣсти при университетѣ курфюрста званіе магистра и эту задачу онъ исполнилъ шутя. Пигаветта приказалъ ему разыграть роль преданнаго кальвиниста, для чего достаточно было дурно отзываться о лютеранахъ. И это онъ сдѣлалъ очень охотно. Наконецъ, его начальникъ передалъ ему шифрованный неожиданный приказъ провинціала -- выдержать при реформаторскомъ церковномъ совѣтѣ экзаменъ pro ministerio и поступить проповѣдникомъ въ Гейдельбергѣ. Въ первый разъ онъ возмутился душою. Честный человѣкъ возставалъ въ немъ противъ этой подневольной лжи. Онъ согласился на время разыграть роль кальвиниста, но этой комедіей наполнить всю свою жизнь не позволяла ему врожденная гордость. Приказаніе сдѣлаться реформаторскимъ священникомъ, чтобы проповѣдывать католическіе догматы, пробудило въ немъ чувство, которое онъ испытывалъ, только теоретически раздѣляя мнѣнія своихъ учителей, что цѣль оправдываетъ всякое средство, служащее истинному благу -- пользѣ св. церкви. Цѣлыя ночи, не смыкая глазъ, метался онъ на своей кровати, сознавая, что вступаетъ на скользкій путь. Ораторскій талантъ, жажда аудиторіи, каѳедры и рукоплесканій въ самой его душѣ были могущественными союзниками тѣхъ, кто сдѣлалъ ему столь возмутившее его предложеніе.
Ему уже давно надоѣло объяснять латинскихъ авторовъ сонливымъ ученикамъ Сапіенцъ-коллегіи, безсмысленно дремавшимъ подъ звуки его увлекательныхъ лекцій. Какъ разъ въ это время получился неожиданный приказъ провинціала ордена перенести дѣятельность на церковную каѳедру. Досада на неудачу у тупой молодежи и жажда похвалы въ равной мѣрѣ повліяли на его рѣшеніе принять двусмысленную роль, навязанную ему орденомъ. Даже сомнѣнія смолкли въ его душѣ, когда онъ испыталъ успѣхъ своего краснорѣчія. Звучный голосъ итальянца, его изящество, прелесть иностраннаго произношенія трогали сердца, и Паоло казалось, что начинаютъ сбываться его мечты о противуреформаціи, когда онъ видѣлъ, что съ каждымъ воскресеньемъ все тѣснѣе и тѣснѣе становились ряды его слушателей. Опьянѣніе успѣхомъ заглушало въ немъ предостерегающій голосъ сердца, говорившій, что онъ занимается двусмысленнымъ дѣломъ, и потому его нисколько не обрадовало, когда пфальцграфиня обратила на него свое милостивое вниманіе и лишила его виднаго поприща. Сначала ему казалось, что обращеніе какого-то монастыря слишкомъ ничтожная задача для его способностей, и ему почти противно было снова выучивать почти забытую литургію, совершать тайное богослуженіе, за которое, вслѣдствіе ненависти курфюрста къ "проклятому идолопоклонству", онъ могъ, все-таки, дорого поплатиться. Не привлекательными казались ему и исповѣди старыхъ монахинь, однообразныя исторіи ихъ печальнаго настроенія духа, душевныхъ тревогъ и искушеній. Онъ самъ былъ молодъ и его тянуло къ молодежи. Преподаваніе молодымъ дѣвушкамъ въ монастырской школѣ пришлось ему болѣе по душѣ, чѣмъ занятія въ Сапіенцъ-коллегіи. Свѣжія и красивыя, какъ только что развернувшіеся цвѣты, сидѣли передъ нимъ внимательныя дѣти и дѣвушки, не сводя глазъ съ его устъ и какъ будто чутьемъ угадывая его желанія. Здѣсь какъ бы вѣяло любовью и воодушевленіемъ, и ему казалось, что его застывшее сердце снова начинаетъ биться, и въ немъ снова пробуждались чувства, забытыя съ тѣхъ поръ, какъ онъ лишился матери, которая лелѣяла его дѣтство и юность. Насколько въ Сапіенцъ-коллегіи онъ радъ былъ поскорѣе отдѣлаться отъ своихъ учениковъ, настолько же охотно становился онъ теперь во главѣ дѣтей и гулялъ съ ними но монастырскому лугу. Сидя подъ высокимъ букомъ у фонтана, онъ училъ дѣтей строить маленькіе алтари и связывать кресты. Онъ разсказывалъ имъ, какъ ангелы невидимо присутствуютъ при ихъ играхъ и молитвахъ, или въ видѣ облака спускаются съ неба, и отъ каждаго ребенка возносилъ молитву къ Божіей Матери. Иногда онъ отправлялся съ дѣтьми на богомолье и устраивалъ процессіи, заставляя ихъ пѣть незамысловатыя пѣсни на забытый католическій напѣвъ.
Однажды монастырская мельничиха испугалась, что ея дочка вытравила у себя на рукѣ имя Пресвятой Маріи и ея Рейнгарть вырѣзалъ его на яблонѣ. Но игуменья успокоила ее, увѣривши, что это предохраняетъ отъ лихорадки и удвоиваетъ плодовитость яблони.
Съ старшими воспитанницами магистръ велъ также нравственныя бесѣды и проходилъ уроки закона Божія, и молодыя дѣвушки были въ восторгѣ отъ ангельски добраго магистра, умѣвшаго ихъ утѣшить и ободрить. Но въ то же время какъ-то такъ случилось, что Лидія Эрастъ стала задумываться; ей съ нѣкоторыхъ поръ во время игръ стали выпадать на долю самыя непріятныя роли, и это устраивали Клара и Берта, бывшія прежде ея лучшими подругами.
Случилось еще и то, что прежде всегда задумчивый и серьезный магистръ часто выходилъ теперь изъ класса съ такою счастливою улыбкой, какой никто не видалъ на его лицѣ въ Сапіенцъ-коллегіи, ему душно становилось въ кельи, и онъ уходилъ къ старымъ букамъ за монастыремъ, гдѣ, вмѣсто молитвъ, декламировалъ оды Анакреона. Какъ это случилось, онъ и самъ не зналъ. Сначала глаза его лишь невзначай останавливались на бѣлокурой головкѣ... потомъ, устремленные на него съ трогательнымъ благоговѣніемъ, голубые глазки стали притягивать къ себѣ, и скоро онъ долженъ былъ сознаться, что только для этого милаго ребенка-дѣвушки даетъ онъ уроки, что для нея одной заботится о своемъ костюмѣ, на нее смотритъ, о ней думаетъ и слышитъ только ея отвѣты... Его охватило непонятное желаніе ее одну только видѣть передъ собой во время уроковъ. Такъ начались страданія, не дававшія ему покоя днемъ и сна ночью и доведшія его до того болѣзненнаго и мрачнаго расположенія духа, въ которомъ засталъ его братъ.
Глава VII.