Командир решил действовать. Он почти нежно любил своего «Пролетария» и щадил его. Через заклепки корпуса уже просачивается вода и зловещими змейками стекает в трюм. Если много наберется ее, — никакие силы не помогут людям увидеть солнце.
— Продуть кормовые балластные[6]. По 1.000 ампер[7] на вал.
Словно взнузданный конь, вздыбился «Пролетарий». Вся электроэнергия переключается на винты, и свет гаснет. В кромешной тьме люди слышат, как градом сыплются удары в лодку, как все дрожит. Кажется всем, что чьи-то гигантские пальцы скребут по железу и стараются добраться до людей.
Снова резкое «стоп» командира, снова «Пролетарий» ложится на дно — и снова тишина.
Только теперь она иная. Нервы у людей натянулись, дыхание хриплое, и вот уже кто-то рвет ворот рубахи, скрипит зубами и оседает, как мешок, на палубу.
Вдруг истошный, отчаянный визг штопором всверливается в настороженную тишину. Зазубренным ножом полоснул он по сердцам людей, холодком прошелся, по волосам.
Кто-то шарахнулся в темноте, столкнулся с кем-то, и оба рухнули на палубу.
Люди заметались.
И когда подводники, теряя самообладание, готовы были впасть в паническое отчаяние, откуда-то снизу донесся басистый голос Кандыбы.
— Ух, ты, котячий сын! Ну, да куда же ты под ноги лезешь. Не видишь что ль человека?