На это я воз­не­го­до­вал ко­рен­ным об­ра­зом и ска­зал ему: "Это есть под­лая из­ме­на ин­те­ре­сам тру­дя­щих­ся, и на эта­кое де­ло я вов­се не сог­ла­сен". При­чем тут же хо­тел его кон­чить. Тог­да вмес­то это­го свя­за­ли мне ру­ки и би­ли на­гай­ка­ми не­щад­но, в том чис­ле и он сам боль­ше всех. А по­том ска­за­ли: "Бу­дет те­бе за эта­кие сло­ва рас­стрел". И бро­си­ли в чу­лан. А в чу­ла­не я ле­жу и слы­шу, как раз­го­ва­ри­ва­ют они про­меж се­бя и спеш­но под ок­на­ми от­ряд со­би­ра­ет­ся, что­бы сде­лать, зна­чит, на­па­де­ние на то мес­то, где сто­ит наш бес­печ­ный пар­ти­зан­с­кий от­ряд. И ус­лы­хав та­кое де­ло, вы­ло­мал я соб­с­т­вен­ны­ми ру­ка­ми дос­ку из-под по­ла, проб­рал­ся под по­лом под крыль­цо, а из-под крыль­ца убе­жал ночью и бе­жал все со­рок верст без пе­ре­дыш­ки, весь изор­вав­шись в кровь об ноч­ные сучья, но все же при­бе­жал впе­ред и, взяв­ши в ру­ки свой не­из­мен­ный сиг­наль­ный ро­жок, зат­ру­бил тре­во­гу. И ког­да по­нес­лись со всех сто­рон пар­ти­за­ны, спро­сил ме­ня сер­ди­то то­ва­рищ Чу­гу­нов: "В чем де­ло, сиг­на­лист, и по ка­ко­му по­во­ду по­да­ешь ты сиг­нал-тре­во­гу?", то от­ве­тил я ему на это: "Изме­на".

И толь­ко мы соб­ра­лись, как со всех сто­рон об­ло­жи­ли нас бе­лог­вар­дей­ские бан­ды. И ста­ли мы с бо­ем от­с­ту­пать и так от­с­ту­па­ли три дня и три но­чи, и все с бо­ем, по­ка на­ко­нец не заб­ра­лись ос­тав­ши­еся из нас две­над­ца­ти че­ло­век жи­вых при од­ном ору­дии в та­кую ча­щу, что бро­си­ли нас прес­ле­до­вать бе­лые.

И ста­ли про­меж со­бой го­во­рить тог­да бой­цы: "Жить нам тут без про­ви­ан­та нель­зя, а по­то­му на­до нам по­оди­ноч­ке про­би­рать­ся к лю­дям. А ло­ша­ди у нас из-под ору­дий сдох­ли, и мя­со их раз­ре­за­ли на кус­ки и по­де­ли­ли меж­ду со­бой­, а по­том рас­п­ро­ща­лись друг с дру­гом, и по­шел каж­дый в свою сто­ро­ну. И толь­ко я один по при­чи­не ра­не­ния в но­ге ос­тал­ся и ска­зал, что по­дож­ду ид­ти ли­бо день, ли­бо два, по­ка не за­жи­вет. А на вто­рой день встре­тил­ся я с заб­лу­див­шим бе­ло­бан­ди­том, и са­да­нул он пу­лей мне в бок, на что я, не рас­те­ряв­шись, от­ве­тил ему тем же. И ког­да по­ва­ли­лись мы оба, то пос­мот­ре­ли друг на дру­га и ре­ши­ли, что те­перь кви­ты. И так мы с этим бе­ло­бан­ди­том про­ва­ля­лись на зем­ле не­де­лю, пи­та­ясь ко­ни­ной и су­ха­ря­ми из его меш­ка, а пос­ле че­го, выз­до­ро­вев­ши, нат­к­ну­лись не­ча­ян­но на ди­кую пе­ще­ру, в ко­то­рую и пе­реш­ли жить вви­ду нас­ту­пив­ших хо­ло­дов. И од­наж­ды он, об­с­ле­дуя эту пе­ще­ру, от­к­рыл в ней ре­ку с зо­ло­то­нос­ным пес­ком и, ког­да я был в сон­ном сос­то­янии, уда­рил ме­ня в го­ло­ву тя­же­лым по­ле­ном и с тех пор ку­да-то скрыл­ся.

Имя ему бы­ло Сер­гей­, по фа­ми­лии Кош­кин, а ка­кой гу­бер­нии и уез­да, не знаю".

- Теперь все по­нят­но,- ска­зал Ба­ра­тов, про­чи­тав эти за­пис­ки.- От уда­ра он, оче­вид­но, со­шел с ума и с тех пор ос­тал­ся жить здесь.

- Не все,- пе­ре­би­ла его Ве­ра,- по­че­му он наз­вал нас то­ва­ри­ща­ми, а Штоль­ца за­ду­шил?

При упо­ми­на­нии этой фа­ми­лии уми­ра­ющий вздрог­нул, под­нял го­ло­ву и ска­зал хрип­лым, над­лом­лен­ным го­ло­сом:

- Задушил... за­ду­шил... за на­гай­ки, за из­ме­ну и за все...

- Он уз­нал его. Яс­но, что у Штоль­ца фа­ми­лия бы­ла не нас­то­ящая,- ше­по­том до­ба­ви­ла Ве­ра и, пос­мот­рев на Ремме­ра, ска­за­ла: - Те­перь ты зна­ешь все... Боль­ше да­же, чем нуж­но.

- Да,- ответил Рем­мер,- боль­ше да­же, чем нуж­но, и про Штоль­ца и про про­дел­ки кон­цес­си­оне­ров, про все...Те­перь, ког­да мы вер­нем­ся... бу­ря бу­дет не ма­лень­кая...