- Да, да, -с вне­зап­ной рез­кос­тью опять про­дол­жал он. -Все раз­ло­ма­ли, нат­ра­ви­ли мас­сы: бе­ри, мол, грабь. А те­перь ви­ди­те, к че­му при­ве­ли... Тигр, поп­ро­бо­вав­ший кро­ви, яб­ло­ка­ми пи­тать­ся не ста­нет! Так и тут. Гра­бить чу­жо­го боль­ше не­че­го. Все раз­г­раб­ле­но, так те­перь друг на дру­га зу­бы то­чат. Бы­ло ли рань­ше во­ров­с­т­во? Не от­ри­цаю. Но тог­да во­ро­вал кто? Вор, про­фес­си­онал, а те­перь - са­мый спо­кой­ный че­ло­век нет-нет да и по­ду­ма­ет: а нель­зя ли мне мо­его со­се­да наг­реть? Да, да... Вы не пе­ре­би­вай­те, мо­ло­дой че­ло­век, я стар­ше вас! И не смот­ри­те по­доз­ри­тель­но, я не бо­юсь. Я при­вык уже. Ме­ня в свое вре­мя тас­ка­ли и в ЧК, и в ГПУ, и я пря­мо го­во­рю: не­на­ви­жу, но бес­си­лен. Кон­т­р­ре­во­лю­ци­онер, но ни­че­го не мо­гу. Стар и слаб. А был бы молод, сде­лал бы все, что мож­но, в за­щи­ту по­ряд­ка и чес­ти... Князь Ос­со­вец­кий­, -ме­няя го­лос, от­ре­ко­мен­до­вал­ся он.- И за­меть­те, не быв­ший­, как это те­перь пи­шут мно­гие прох­вос­ты, прис­т­ро­ив­ши­еся на служ­бу, а нас­то­ящий. Ка­ким ро­дил­ся, та­ким и ум­ру. Я и сам мог бы, но не хо­чу. Я ста­рый кон­но­за­вод­чик, спе­ци­алист. Ме­ня приг­ла­ша­ли в ваш Нар­ком­зем, но я не по­шел - там си­дят дво­ро­вые мо­его де­да, и я ска­зал: нет, я бе­ден, но я горд.

Приступ каш­ля, ох­ва­тив­ший его, был так си­лен, что он сог­нул­ся, и его ды­ря­вая шля­па за­ка­ча­лась, зи­яя про­ре­ха­ми. По­том он мол­ча по­вер­нул­ся и, не гля­дя на ме­ня, ус­та­вил­ся в ок­но.

Над пус­ты­ней на­чи­на­лась пес­ча­ная бу­ря. И ве­тер, вздыб­ли­вая пес­ки, выл на лу­ну, как дво­ро­вая со­ба­ка во­ет про­тяж­но на чью-то смерть.

Я вер­нул­ся в ва­гон. Ни­ко­лай спал, опус­тив не­ча­ян­но ру­ку на пле­чо Ри­ты. На вся­кий слу­чай ру­ку Ни­ко­лая с пле­ча Ри­ты я уб­рал. Я лег ря­дом и, за­сы­пая, пред­с­та­вил се­бе за­рос­ший мхом за­мок, опус­ка­ющий­ся мост, обор­ван­ные це­пи и у во­рот прив­рат­ни­ка в же­лез­ных ры­цар­с­ких дос­пе­хах, на ко­то­рых ржав­чи­ны боль­ше, чем ме­тал­ла. Сто­ит он и гор­до сто­ро­жит вход в раз­ва­ли­ны, не по­доз­ре­вая то­го, что ник­то не со­би­ра­ет­ся на­па­дать на них, ибо ни­ко­му, кро­ме его са­мо­го, ста­рая пле­сень не нуж­на, не до­ро­га и ник­чем­на.

В Бу­ха­ре мы поз­на­ко­ми­лись слу­чай­но с Мах­му­дом Мурад­зи­но­вым, и он приг­ла­сил нас к се­бе к обе­ду. Мах­муд был тор­го­вец шел­ка­ми и ков­ра­ми. Он был при­вет­лив, хи­тер и про­ныр­лив. По его ко­сым, блес­тя­щим гла­зам ни­ког­да нель­зя бы­ло по­нять, го­во­рит ли он ис­к­рен­не или лжет.

У Мах­му­да все на­по­ло­ви­ну. Он наб­ро­сил цвет­ной ха­лат и хо­дил по ба­за­ру в ка­ком-то ста­ро­мод­ном сюр­ту­ке, но чал­мы с го­ло­вы не снял. До­ма у не­го на­ря­ду с ра­зос­т­лан­ны­ми на по­лу ков­ра­ми, сто­яли стулья. Но сто­ла не бы­ло, и по­то­му стулья ка­за­лись бес­смыс­лен­ны­ми и не­оп­рав­дан­ны­ми. Его же­ны и дочь вы­хо­ди­ли к обе­ду, но раз­го­ва­ри­вать с на­ми не сме­ли.

Говорил он по-рус­ски хо­ро­шо, хо­тя и не осо­бен­но быс­т­ро:

- Садитесь, са­ди­тесь, по­жа­луй­ста Гас­сан, да­вай стулья.

Гассан - детина лет двад­ца­ти - выд­ви­нул стулья на се­ре­ди­ну ком­на­ты. Мы се­ли, но по­чув­с­т­во­ва­ли се­бя край­не не­удоб­но, ибо по­хо­жи бы­ли на па­ци­ен­тов, усев­ших­ся для док­тор­с­ко­го ос­мот­ра. Ри­та зап­ро­тес­то­ва­ла пер­вою и, уб­рав­шись со сту­ла, усе­лась на ко­вер. Я то­же. И толь­ко Ни­ко­лай­, счи­тав­ший по­че­му-то, что, от­ка­зав­шись от столь лю­без­но пред­ло­жен­ных хо­зя­ином стуль­ев, он оби­дит его, дол­го еще ду­ра­ком си­дел в оди­но­чес­т­ве пос­ре­ди ком­на­ты.

- Рассказывайте, по­жа­луй­ста, -то и де­ло про­сил нас хо­зя­ин. -Сей­час жен­щи­ны окон­чат го­то­вить обед. Рас­ска­зы­вай­те, будь­те так лю­без­ны!