У Ни­ко­лая ко­сые мон­голь­с­кие гла­за, ме­лень­кая чер­ная бо­род­ка и под­виж­ное смуг­лое ли­цо. Он ху­дой­, жи­лис­тый и цеп­кий. Он на че­ты­ре го­да стар­ше ме­ня, но это ни­че­го не зна­чит. Он пи­шет сти­хи, ко­то­рые ни­ко­му не по­ка­зы­ва­ет, гре­зит де­вят­над­ца­тым го­дом и из пар­тии ав­то­ма­ти­чес­ки вы­был в двад­цать вто­ром.

И в ка­чес­т­ве мо­ти­ви­ров­ки к это­му от­хо­ду на­пи­сал хо­ро­шую по­эму, пол­ную скор­би и бо­ли за "по­ги­ба­ющую" ре­во­лю­цию. Та­ким об­ра­зом, ис­пол­нив свой граж­дан­с­кий "долг", он умыл ру­ки, ото­шел в сто­ро­ну, что­бы с го­речью наб­лю­дать за над­ви­га­ющей­ся, по его мне­нию, ги­белью все­го то­го, что он ис­к­рен­но лю­бил и чем он жил до сих пор.

Но это бес­цель­ное наб­лю­де­ние ско­ро на­до­ело ему. По­ги­бель, нес­мот­ря на все его пред­чув­с­т­вия, не при­хо­ди­ла, и он вто­рич­но вос­п­ри­нял ре­во­лю­цию, ос­та­ва­ясь, од­на­ко, при глу­бо­ком убеж­де­нии, что нас­та­нет вре­мя, нас­та­нут ог­не­вые го­ды, ког­да це­ною кро­ви при­дет­ся ис­п­рав­лять ошиб­ку, со­вер­шен­ную в двад­цать пер­вом прок­ля­том го­ду.

Он лю­бит ка­бак и, ког­да выпь­ет, неп­ре­мен­но сту­чит ку­ла­ком по сто­лу и тре­бу­ет, что­бы му­зы­кан­ты иг­ра­ли ре­во­лю­ци­он­но Бу­ден­нов­с­кий марш: "О том, как в но­чи яс­ные, о том, как в дни не­нас­т­ные мы сме­ло и гор­до"... и т. д. Но так как марш этот по боль­шей час­ти не вхо­дит в ре­пер­ту­ар уве­се­ли­тель­ных за­ве­де­ний­, то он ми­рит­ся на лю­би­мом цы­ган­с­ком ро­ман­се: "Эх, все, что бы­ло, все, что ны­ло, все дав­ным-дав­но уп­лы­ло".

Во вре­мя му­зы­каль­но­го ис­пол­не­ния он прис­ту­ки­ва­ет в такт но­гой­, рас­п­лес­ки­ва­ет пи­во и, что еще ху­же, де­ла­ет не­од­нок­рат­ные по­пыт­ки ра­зор­вать во­рот ру­ба­хи. Но вви­ду ка­те­го­ри­чес­ко­го про­тес­та то­ва­ри­щей это ему уда­ет­ся не всег­да, од­на­ко все пу­го­ви­цы с во­ро­та он все-та­ки ухит­ря­ет­ся обор­вать. Он ду­ша-па­рень, хо­ро­ший то­ва­рищ и не­дур­ной жур­на­лист.

И это все о нем.

Впрочем, еще: он лю­бит Ри­ту, лю­бит дав­но и креп­ко. Еще с тех пор, ког­да Ри­та зве­не­ла нап­ро­па­лую буб­ном и раз­ме­ты­ва­ла по пле­чам во­ло­сы, ис­пол­няя цы­ган­с­кий та­нец Брам­са - но­мер, вы­зы­ва­ющий бе­ше­ные хлоп­ки под­вы­пив­ших лю­дей.

Я знаю, что про се­бя он зо­вет ее "де­вуш­кой из ка­ба­ка", и это наз­ва­ние ему страш­но нра­вит­ся, по­то­му что оно... ро­ман­тич­но.

Мы шли по по­лю, за­сы­пан­но­му об­лом­ка­ми зап­лес­не­ве­ло­го кир­пи­ча. Под но­га­ми в зем­ле ле­жа­ли кос­ти пог­ре­бен­ных ког­да-то трид­ца­ти ты­сяч сол­дат Та­мер­ла­на. По­ле бы­ло се­рое, су­хое, то и де­ло по­па­да­лись от­вер­с­тия про­ва­лив­ших­ся мо­гил, и се­рые ка­мен­ные мы­ши при шо­ро­хе на­ших ша­гов бес­шум­но пря­та­лись в пыль­ные но­ры. Мы бы­ли вдво­ем. Я и Ри­та. Ни­ко­лай ис­чез ку­да-то еще с ран­не­го ут­ра.

- Гайдар, -спросила ме­ня Ри­та, -за что ты лю­бишь ме­ня?