Сколько споров слышали эти комнаты, -- скольких благодарностей и упреков, дружеских приветствий и резких угроз, сближений и расхождений были они свидетелями! История этих комнат есть история литературных отношений целой эпохи, история русской журналистики.
И вот они полны теперь какого-то странного народа; они уже не комнаты, а точно улица, где толчется всякий, кому вздумается. Рядом с звездоносным вицмундиром -- потертый сюртук медицинского студента, подле шикарной шляпки на взбитом шиньоне -- "простоволосая" головка с откинутыми назад прядями, рядом с солидным галстуком -- истрепанное кашне вокруг шеи, и тут же -- шубы, пальто, военные шинели, пледы и даже чуйки.
В комнатах ходит ветер, движется человеческая волна, пахнет ладаном, а в той, "где стол был яств" -- и даже на том самом месте, -- стоит гроб. Как это не похоже на прежнюю обстановку этой комнаты!
Впрочем, в ней давно уже нет прежней обстановки. Стол, стоявший посредине, за которым Некрасов -- в голубом шелковом халате, обложенный газетами и корректурами-- пил по утрам чай и запросто принимал близких знакомых, отодвинут куда-то в сторону или вынесен вовсе; а вместо живой беседы давно уже раздавались скорбные, ужасные, приводящие в дрожь стоны.
В первый период болезни Некрасова, до операции, я был у него несколько раз и почти всегда выносил самое тягостное впечатление. О чем с ним говорить? Как держать себя? Чем его занимать? Разговоры о болезни его раздражают-- разве он сам раскроет легкое покрывало и, обнажив высохшую, тонкую, как рука ребенка, ногу, скажет глухим, расслабленным голосом: "Вот, отец (обычное его выражение), -- таю, высох совсем". Утешать или обнадеживать -- бесполезно и совестно: он лучше, чем кто-нибудь, знал, что "не поможет ему аптека и мудрость опытных врачей". Говорить о вещах посторонних -- тоже совестно, да и тяжело, потому что сил нет говорить о них спокойно при виде таких ужасных страданий. Только два визита прошли для меня легко и даже приятно. В один из них Некрасов разговорился по поводу напечатанного в "Неделе" стихотворения, отвечавшего на его "Последние песни":
Не говори, что ты сойдешь в могилу,
Никем не оценен и не любим...
В этом стихотворении были такие строфы:
Твои вины давно она (родина) простила
За то, что ты любить ее умел...1