Невозможность драматической критики внѣ сцены.-- Организація казеннаго драматическаго театра и причины его неподвижности.-- Вліяніе этой организаціи на русскую драматическую литературу -- Частная конкуренція, какъ единственный выходъ изъ настоящаго положенія.-- Почему мы начинаемъ говорить о театрѣ.-- "Расточитель," драма г. Стебницкаго.
Драматическая литература внѣ сцены почти немыслима. Еслибъ не было театра, то, конечно, не существовало бы и произведеній, написанныхъ въ драматической формѣ. Сцена и драма такъ тѣсно связаны одна съ другою, что сужденіе объ одной изъ нихъ безъ всякой связи съ другою будетъ сужденіемъ одностороннимъ, неполнымъ. Самыя условія, самый характеръ каждаго драматическаго произведенія таковы, что безъ помощи сцены оно не можетъ явиться передъ читателями во всей своей полнотѣ. Драматическую пьесу читать трудно; ее непремѣнно нужно видѣть на сценѣ. Въ каждой повѣсти, въ каждомъ романѣ или простомъ разсказѣ авторъ, обыкновенно, очерчиваетъ ту среду, въ которой дѣйствуютъ его герои; при помощи описанія, онъ кладетъ вокругъ нихъ тѣ или другія тѣни, имѣющія вліяніе на болѣе рельефное изображеніе характеровъ; вообще онъ дѣлаетъ фонъ, на которомъ происходитъ дѣйствіе. При этомъ авторъ часто самъ говоритъ за своихъ героевъ, досказываетъ ихъ мысли, объясняетъ ихъ поступки; онъ описываетъ нерѣдко ихъ физіономіи, привычки, образъ жизни, вообще онъ вводитъ читателя въ самые потаенные уголки ихъ дѣйствительной жизни. Драматическое произведеніе ничего этого не даетъ; само но себѣ, оно голо, блѣдно, сухо. Конечно, оно подлежитъ критикѣ какъ и всякое художественное произведеніе, но для простого читателя оно часто бываетъ не вполнѣ понятнымъ въ чтеніи. Для него декораціи и живыя фигуры дѣйствующихъ лицъ замѣняютъ тѣ описанія, которыми сопровождается ходъ дѣйствія въ каждой повѣсти или романѣ; оно становится вполнѣ живымъ только на сценѣ; безъ нея оно безжизненно, мертво. Повторяемъ, еслибъ не было театра, то не было бы и произведеній въ драматической формѣ, потому что эта форма имѣетъ смыслъ только на сценѣ: сама по себѣ она не представляетъ для писателя ничего заманчиваго, ничего самостоятельно-интереснаго, словомъ, ничего такого, почему авторъ предпочиталъ бы ее формѣ повѣсти или романа.
Опредѣливъ себѣ такимъ образомъ связь драмы со сценой, легко понять, что состояніе послѣдней имѣетъ сильное вліяніе на состояніе первой. Каждое драматическое произведеніе, въ силу вышеприведенныхъ соображеній, пишется непремѣнно въ виду постановки его на сцену; слѣдовательно, авторъ необходимо долженъ подчинять свое творчество тѣмъ условіямъ, какихъ держится въ данную минуту извѣстная сцена. Поэтому разсматривать драматическую литературу внѣ всякой связи съ условіями, господствующими на сценѣ, невозможно. Если то или другое состояніе печати выражаетъ собою то или другое состояніе правительства, которое даетъ ей большій или меньшій просторъ; если, слѣдовательно, характеръ литературы зависитъ отъ правительственной власти, то драматическое произведеніе еще менѣе зависитъ само отъ себя. Подчиняясь обще-государственнымъ условіямъ, наравнѣ со всякимъ другимъ произведеніемъ умственнаго труда, оно должно еще подчиняться условіямъ, господствующимъ на каждой данной сценѣ. Въ этомъ отношеніи можно провести полную паралель между сценой и періодическимъ изданіемъ. Извѣстное произведеніе можетъ вполнѣ удовлетворять тѣмъ общимъ условіямъ, которыя считаются необходимыми для того, чтобы это произведеніе явилось въ печати; но вмѣстѣ съ тѣмъ, конечно, оно можетъ не соотвѣтствовать направленію того или другого изданія; въ одномъ имъ будутъ дорожить, въ другомъ отъ него отвернутся. Вотъ почему, чѣмъ разнообразнѣе литературныя направленія, чѣмъ больше число наличныхъ періодическихъ изданій, тѣмъ легче составить себѣ ясное понятіе о состояніи и развитіи журналистики. Правительство можетъ считать извѣстное произведеніе далеко не вреднымъ, и все-таки отказать ему въ помѣщеніи на страницахъ офиціальнаго изданія. Дозволеніе и прямое покровительство -- двѣ вещи совершенно различныя и неимѣющія между собою ничего общаго. Если бы можно было представить себѣ какой либо образованный народъ, правительство котораго не допускаетъ частныхъ журнальныхъ предпріятій, а имѣетъ одни только офиціальные органы печати, то по характеру помѣщаемыхъ въ нихъ произведеній, конечно, никакъ нельзя бы было судить о характерѣ журналистики этого народа. Еслибъ были другія изданія, частныя, то они наполнялись бы такими произведеніями, которыя хотя и не могутъ встрѣтить препятствія въ появленіи на свѣтъ, по которымъ правительственные органы не могли предложить своихъ услугъ или по недостатку мѣста, или просто но личному мнѣнію отдѣльнаго лица, стоящаго во главѣ извѣсті аго правительственнаго органа. Но для каждаго литературнаго произведенія есть возможность сдѣлаться извѣстнымъ публикѣ и помимо офиціальныхъ или частныхъ періодическихъ изданій: оно можетъ быть отпечатано отдѣльнымъ изданіемъ, и такимъ путемъ достигнуть своей цѣли. Драматическое же произведеніе не можетъ пользоваться такими удобствами. Такъ какъ внѣ сцены достоинства его уменьшаются больше чѣмъ на половину, то оно вполнѣ можетъ достигнуть своей цѣли только и единственно при постановкѣ на сцену. Отсюда видно, что драматическая литература находится подъ сильнымъ и постояннымъ гнетомъ тѣхъ условій, какія господствуютъ на сценѣ. Тамъ, гдѣ театровъ много, гдѣ нѣкоторыя изъ нихъ находятся въ рукахъ правительства, а огромное большинство въ рукахъ частныхъ лицъ, тамъ условія для драматической производительности довольно благопріятны, и тамъ можно составить себѣ довольно вѣрное понятіе о характерѣ драматической литературы; но тамъ, гдѣ сцена, по отношенію къ драмѣ, играетъ роль единственнаго офиціальнаго органа печати по отношенію къ литературѣ, тамъ, конечно, всякое безусловное сужденіе о характерѣ драматической литературы становится невозможнымъ; тамъ невозможна даже и драматическая литература. Такимъ образомъ, говоря, напримѣръ, о какомъ либо русскомъ драматическомъ произведеніи, необходимо имѣть въ виду для какой сцены оно писано, въ какомъ положеніи находится русскій театръ въ Петербургѣ и Москвѣ, какія условія sine qua non ставитъ онъ русскимъ драматическими" писателямъ.
Вышеприведенныя соображенія достаточно, кажется, показали, почему мы считаемъ нелишнимъ начать слово о русскомъ театрѣ. Мы вовсе не намѣрены имѣть въ виду, при обсужденіи достоинства различныхъ пьесъ и ихъ исполненія, чисто художественной стороны дѣла. Но мы намѣрены говорить о русской драматической литературѣ, а это намѣреніе ставитъ насъ въ необходимость говорить и о театрѣ, такъ какъ внѣ сцены драматическое произведеніе представляется намъ неполнымъ, и какъ бы недоконченнымъ. Въ чтеніи пьеса можетъ произвести такое-то впечатлѣніе, а на сценѣ -- совсѣмъ другое; вещь, кажущаяся въ чтеніи честною, симпатичною -- на сценѣ можетъ оказаться совсѣмъ иною, смотря потому, какъ отнесутся къ своимъ ролямъ артисты. Словомъ, только на сценѣ драматическое произведеніе можетъ подлежать строгой критикѣ. Ниже мы приведемъ болѣе опредѣленныя доказательства того, какъ можетъ быть видоизмѣнено на сценѣ драматическое произведеніе, какъ можетъ быть исковеркана самая мысль автора тѣмъ или другимъ исполненіемъ; а теперь перейдемъ къ изображенію современнаго состоянія русскаго театра.
Ни, одно изъ учрежденій въ Россіи не обращало на себя такого постояннаго вниманія со стороны періодической печати, какъ театръ. О немъ говорили и говорятъ всѣ газеты, начиная отъ самыхъ миніатюрныхъ и кончая самыми большими; ему долгое время посвящались особые отдѣлы даже въ журналахъ; за него принимались и простые фельетонисты, и серьезные критики, какъ напримѣръ Бѣлинскій; разсужденіямъ о немъ предавались даже "люди совѣта и разума", примѣнявшіе литературное поприще на болѣе солидное -- вродѣ графа Соллогуба; о немъ начиналъ даже говорить "Современникъ", въ лицѣ одного изъ своихъ наиболѣе талантливыхъ сотрудниковъ послѣдняго времени. Словомъ, никакому учрежденію не посчастливилось быть предметомъ столь постояннаго вниманія со стороны печати, какого удостоился русскій театръ.
Незнакомому съ дѣйствительнымъ положеніемъ театральнаго дѣла въ Россіи, могло бы показаться, что оно, вслѣдствіе вышеизложенныхъ обстоятельствъ, находится на завидной степени развитія и благосостоянія, что оно совершенствовалось и совершенствуется съ каждымъ годомъ, и что дальнѣйшему преуспѣянію его, благодаря постоянному содѣйствію со стороны печати, не можетъ быть даже предѣловъ. Такъ, дѣйствительно, кажется, по не такъ происходитъ на дѣлѣ.
Не было и нѣтъ въ Россіи учрежденія, которое бы обращало на себя такое вниманіе какъ театръ; но за то не было и нѣтъ такого учрежденія, которому бы такъ мало приносило пользы такое вниманіе, какъ театру. До него, повидимому, не коснулось ни одно изъ всѣхъ разнообразныхъ мнѣній, желаній и всякихъ заявленій, которыя почти ежедневно являлись и являются въ печати. Всѣ эти "мнѣнія" не принесли ни малѣйшей пользы тому дѣлу, для котораго они высказывались; актеры какъ играли, такъ и продолжаютъ играть; пьесы какъ прежде ставились, такъ и теперь ставятся; публика какъ прежде равнодушно относилась къ тому, что ей показывали, такъ и теперь относится. Правда, можетъ быть у подъѣздовъ стало больше порядка, чѣмъ было прежде; можетъ быть на вентиляцію обратили большее вниманіе, можетъ быть, освѣщеніе сдѣлалось эффектнѣе, можетъ быть даже декораціи подновились,-- честь этихъ улучшеній смѣло могутъ приписывать себѣ наши театральные хроникеры; но русскій театръ горделиво игнорировалъ все, что о немъ говорилось въ печати. Заковавшись въ свои стародавнія формы, онъ оставался глухъ ко всему, что вокругъ него совершалось и не принималъ никакого участія въ той жизни, которая быстро шла мимо него. Онъ жилъ самъ собою, тѣми крошечными интересами, которые ему были указаны около ста лѣтъ тому назадъ. Онъ и до сихъ поръ стоитъ на своемъ неизмѣнномъ основаніи, ожидая, не сдвинетъ ли его съ мѣста какая нибудь посторонняя сила, такъ какъ онъ самъ достаточно уже заявилъ объ отсутствіи въ немъ прогрессивныхъ, способныхъ развиваться элементовъ.
Русскій театръ въ столицахъ есть учрежденіе офиціальное, и потому нужно удивляться, какимъ чудомъ удалось ему избѣгнуть вліянія тѣхъ широкихъ реформъ послѣдняго десятилѣтія, которыя, казалось, должны были дѣйствовать даже на то, чего они непосредственно не касались. Нужно думать, что есть какія нибудь особенныя причины, упрочившія за русскимъ театромъ ту неподвижность, которой онъ такъ упорно держится. Причины эти, какъ мы увидимъ ниже, заключаются въ самой организаціи русскаго театра, въ тѣхъ основаніяхъ, на которыхъ онъ построенъ, и которыя остаются неизмѣнными до настоящаго времени. Что именно въ этомъ заключаются причины неподвижности русскаго театра, доказывается театрами французскимъ и нѣмецкимъ, а также итальянской оперой, существующими здѣсь же, въ Петербургѣ. Для этихъ трехъ театровъ, какъ пьесы, такъ и исполнители доставляются изъ-за-границы, по выбору; выборомъ пьесы руководитъ успѣхъ ея на иностранной сценѣ, выборомъ исполнителей руководитъ частію тоже успѣхъ, частію непосредственное сужденіе театральной дирекціи о талантѣ того или другого артиста. Ошибется дирекція -- эта ошибка всегда исправима; артисты приглашаются только на извѣстный срокъ, но прошествіи котораго одни могутъ быть снова ангажированы, другимъ можетъ быть отказано. Между тѣмъ артисты русскаго театра считаются состоящими на службѣ, и хотя имъ не, полагается чиновъ, но за то по прошествіи извѣстнаго числа лѣтъ дается пенсіонъ. Выходъ артиста или удаленіе его со сцены дирекціей, наносятъ ему не только временный ущербъ, но портятъ всю его служебную карьеру съ матеріальной стороны. Понятно, что при такой обстановкѣ дѣла трудно разсчитывать на значительное число талантливыхъ актеровъ и актрисъ. Молодой человѣкъ выходитъ изъ театральнаго училища, куда онъ поступилъ мальчикомъ съ заранѣе опредѣленною цѣлью -- поступить на сцену. Если у него нѣтъ голоса, если ноги его неспособны выдѣлывать съ требуемою ловкостью извѣстныя на, его опредѣляютъ на русскій театръ и онъ становится русскимъ драматическимъ артистомъ. Если у него нѣтъ таланта, что, конечно, случается очень часто, то онъ своимъ пребываніемъ на сценѣ приноситъ двоякаго рода вредъ, во-первыхъ, портитъ и коверкаетъ тѣ роли, которыя ему поручаются, во-вторыхъ, загораживаетъ дорогу человѣку, можетъ быть въ сто разъ талантливѣе его, но не бывшему въ театральномъ училищѣ; потому что касса театра не неизмѣримо-велика и онъ не въ состояніи давать содержаніе неограниченному числу артистовъ. Воспитанникъ училища всегда предпочитается человѣку постороннему.
Между тѣмъ успѣхъ каждаго драматическаго произведенія обусловливается двумя одинаково-важными обстоятельствами: самымъ содержаніемъ пьесы и степенью развитія артиста, обладающаго кромѣ того талантомъ. Актеръ дополняетъ автора; онъ непремѣнно долженъ быть на столько развитъ, чтобы понять характеръ изображаемой имъ личности; онъ долженъ быть и на столько талантливъ, чтобы вѣрно передать этотъ характеръ зрителю. Конечно, въ сценахъ обыденныхъ, встрѣчающихся на каждомъ шагу въ жизни, для артиста достаточно одного таланта, всегда связаннаго съ наблюдательностью; но въ сценахъ иного рода, когда актеру приходится изображать человѣка, стоящаго въ несовсѣмъ обыденныхъ соціальныхъ условіяхъ, когда ему приходится имѣть дѣло съ обстановкой, нѣсколько отличной отъ той, въ которой онъ постоянно вращается -- тутъ уже одного таланта слишкомъ мало; тутъ необходимо знаніе, развитіе. Мы могли бы привести множество доказательствъ того, какъ портятся и уродуются на сценѣ характеры, единственно вслѣдствіе недостатка развитія въ артистахъ; но на первый разъ достаточно указать одинъ. Года два назадъ, шла на сценѣ комедія г. Потѣхина "Отрѣзанный Ломоть". Главное дѣйствующее лице этой пьесы -- молодой человѣкъ, бросившій родительскій кровъ вслѣдствіе господства въ немъ самого крайняго и дикаго деспотизма. Судьба какъ-то снова столкнула этого юношу съ семействомъ, въ которомъ оставалась его родная сестра. Чувствуя, что отецъ не можетъ уже передѣлаться, что онъ отжилъ свое время, молодой человѣкъ силится хоть сестру освободить изъ подъ этого гнета. Но старанія его остаются безъ успѣха: хотя сестрѣ и тяжело жить въ родительскомъ домѣ, по она не рѣшается его покинуть, какъ совѣтуетъ ей брать. Между тѣмъ молодой человѣкъ другого выхода не видитъ; сознавая, что его усилія безплодны, и что сестра слишкомъ уже втянулась въ ту грязь, изъ которой онъ недавно вышелъ, юноша, наконецъ, снова покидаетъ родительскій домъ, и уходя, выражается въ такомъ родѣ: "прощайте, говоритъ онъ, я вижу, что не могу ужиться съ вами; я уже отрѣзанный ломоть". Г. Аграмову, исполнявшему роль молодого человѣка, почему-то показалось, что онъ непремѣнно долженъ энергически размахивать руками, говорить торжественнымъ, высокопарнымъ тономъ, считать себя безконечно выше всѣхъ, ко всѣмъ относиться презрительно и гордо, въ торжественныхъ мѣстахъ трясти головою и т. п., словомъ, г. Аграмовъ сдѣлалъ изъ своей роли какого-то необыкновенно-пустаго и глупаго фразера, который ничему и никому не сочувствуетъ, надъ всѣмъ и надъ всѣми издѣвается. Мы не имѣемъ никакихъ данныхъ предполагать, что г. Аграмовъ намѣренно исковеркалъ свою роль, придавъ ей такой характеръ, котораго авторъ, очевидно, вовсе и не имѣлъ ╫ъ виду; мы объясняемъ это гораздо проще: г. Аграмовъ просто не видѣлъ подобнаго рода людей, никогда не думалъ такъ, какъ они думаютъ, никогда не чувствовалъ, какъ они чувствуютъ, а потому естественно и не могъ понять изображаемаго имъ характера. Знавши кое-что о существованіи молодыхъ людей, которыхъ почему-то зовутъ нигилистами и приписываютъ имъ всевозможныя гадости, г. Аграмовъ вообразилъ, что и его роль списана именно съ такихъ людей; того обстоятельства, что юноша покидаетъ родительскій домъ, было для г. Аграмова слишкомъ достаточно, чтобы сдѣлать свою роль крайне-антипатичной и испортить ее всю отъ начала до конца. Тоже самое повторилось и съ другой пьесой того же автора, недавно поставленной на сцену -- "Виноватая". Здѣсь фигурируетъ также молодой человѣкъ, котораго на сценѣ изображаетъ г. Нильскій. Очевидно, что этому артисту никогда не приходилось не только дѣйствовать при такихъ обстоятельствахъ, въ какихъ стоитъ изображаемое имъ лицо, но даже не случалось размышлять, что долженъ думать порядочный человѣкъ въ такомъ положеніи. Дюжиннаго, безсильнаго, но честнаго и искренняго молодого человѣка г. Нильскій сдѣлалъ ходульнымъ фразеромъ, который считаетъ непремѣнною своею обязанностью картинничать передъ человѣкомъ, у котораго онъ служитъ, говорить ему дерзко, постоянно выставляя на показъ свое преимущество передъ нимъ и т. п. Понятно, что въ виду подобныхъ фактовъ, далеко не всякій авторъ рѣшится вставить въ свою пьесу какого нибудь порядочнаго человѣка, зная напередъ, что на сценѣ онъ сдѣлается далеко не порядочнымъ, и вмѣсто симпатіи возбудитъ въ зрителяхъ отвращеніе.
Такимъ образомъ, русскій драматическій писатель стѣсненъ въ самыхъ элементарныхъ вещахъ; онъ долженъ принаровляться къ наличнымъ силамъ артистовъ, потому что въ противномъ случаѣ пьеса его будетъ изуродована съ ногъ до головы; онъ долженъ постоянно имѣть въ виду степень развитія того актера, которому придется исполнять извѣстную роль, и не артиста подыскивать для роли, а роль писать для артиста. Положеніе, во всякомъ случаѣ, далеко не выгодное для писателя.