Отсутствіе талантливыхъ, а главное развитыхъ артистовъ на русской сценѣ, или по крайней мѣрѣ очень ничтожное число ихъ, создало даже особый родъ драматической производительности, которымъ такъ искусно съумѣлъ воспользоваться г. Дьяченко. Понимая очень хорошо, что писать для русской сцены серьезныя пьесы значитъ даромъ тратить время, такъ какъ при маломъ числѣ способныхъ исполнителей, эти пьесы не могутъ имѣть никакого успѣха, г. Дьяченко выработалъ себѣ слѣдующій пріемъ: онъ не гонится за мыслью произведенія, онъ не претендуетъ на изображеніе характеровъ, но онъ беретъ извѣстныя, впрочемъ самыя обыденныя положенія, нанизываетъ ихъ на какое нибудь нехитрое содержаніе, и затѣмъ пишетъ роли для артистовъ. Будучи коротко знакомъ со всѣмъ персоналомъ русскаго драматическаго театра, онъ заранѣе знаетъ, въ какихъ роляхъ и при какихъ положеніяхъ можетъ быть особенно эффектенъ тотъ или другой исполнитель; при этомъ условіи, пьесы его дѣйствительно имѣютъ успѣхъ, то есть, ихъ смотритъ многочисленная публика, которая уже довольна и тѣмъ, что видитъ на сценѣ живыхъ людей, а не ходульныхъ фразеровъ, говорящихъ хотя я умныя, но, очевидно, вовсе не понятыя ими фразы, отъ которыхъ вѣетъ крайне-непріятною неискренностью и холодомъ.
Вотъ первое условіе, дѣйствующее крайне-неблагопріятно на развитіе русской драматической литературы, а слѣдовательно и театра. Пьеса пишется для сцены, а такъ какъ на сценѣ порядочныя пьесы могутъ быть только испорчены, то порядочныя пьесы почти и не пишутся, потому что ни одинъ авторъ не согласится видѣть уродованіе и поруганіе своей задушевной мысли. Между тѣмъ отсутствіе серьезныхъ пьесъ и даже невозможность появиться имъ и на будущее время никакъ не можетъ способствовать совершенствованію русскаго театра. Театръ совершенствуется путемъ развитія драматической литературы.
Но кромѣ этого, есть и другія условія, способствующія сохраненію настоящаго statu quo русскаго театра. Условія эти заключаются въ той процедурѣ, какою сопровождается постановка пьесъ на сцену. Авторъ, написавшій драматическое произведеніе съ цѣлью поставить на театрѣ, долженъ представить его въ главное управленіе но дѣламъ печати, при которомъ состоятъ особые, спеціальные цензора. Здѣсь рукопись разсматривается собственно съ цензурной стороны. Получивъ разрѣшеніе, пьеса получаетъ право быть постановленной на какомъ угодно театрѣ въ Россіи. Затѣмъ, для постановки собственно на столичныхъ театрахъ, она должна быть представлена на разсмотрѣніе такъ называемаго литературно театральнаго комитета, который состоитъ изъ лицъ, принадлежащихъ частію къ литераторамъ, частію къ артистамъ, частію къ чиновникамъ. Намъ неизвѣстно, какимъ образомъ составляется этотъ комитетъ; мы только знаемъ, что въ немъ есть очень плохіе литераторы, еще болѣе плохіе актеры и очень усердные чиновники. Комитетъ имѣетъ право жизни и смерти надъ пьесой, представленной на его разсмотрѣніе; чѣмъ онъ руководствуется, пропуская одну и не пропуская другую пьесу -- это остается для публики тайной, которую никто до сихъ поръ проникнуть не могъ: извѣстно только, что онъ никому не обязанъ давать отчета въ своихъ дѣйствіяхъ. Назначеніе театрально-литературнаго комитета опредѣляется самымъ его названіемъ; собственно говоря, онъ обязанъ разсматривать пьесу только со стороны ея сценичности и литературныхъ достоинствъ и только на этомъ основаніи одобрять ее или не одобрять. Но, съ одной стороны, есть факты, что на сцену принималось множество пьесъ совершенно не сценичныхъ и безъ всякихъ литературныхъ достоинствъ; съ другой -- были случаи, что пьеса несомнѣнно талантливая и которая могла бы, повидимому, имѣть большой успѣхъ, не принималась на сцену по какимъ-то другимъ соображеніямъ; наконецъ, комитетъ часто совершенно выходитъ изъ своей роли, открыто принимая на себя цензорскія обязанности и недозволяя къ представленію пьесъ, которыя почему нибудь кажутся ему неприличными, хотя бы они и были уже одобрены главнымъ управленіемъ по дѣламъ печати. Мы сперва думали, что театрально-литературный комитетъ играетъ, по отношеніи) къ театру, такую же точно роль, какую играетъ но отношенію къ періодическому изданію его редакція: то есть, находя, что пьеса хотя и цензурна, хотя и обладаетъ извѣстными достоинствами, онъ можетъ не принять ее просто потому, что она не соотвѣтствуетъ извѣстному направленію на сценѣ; дѣйствительно, паралель бы вышла совершенно полная, если бы не было такихъ случаевъ, что пьеса, одобренная какъ цензурой, такъ и комитетомъ, все-таки можетъ быть непоставлена на сцену. Слѣдовательно, есть еще одна инстанція (въ какой именно формѣ она существуетъ, намъ неизвѣстно), отъ которой окончательно зависитъ постановка пьесы на сцену.
Вся эта сложная процедура, о которой мы только что говорили, эта неизвѣстность для автора, чѣмъ руководствуется театрально-литературный комитетъ, одобряя или неодобряя пьесу, неувѣренность въ томъ, что она будетъ поставлена на сцену въ случаѣ даже согласія со стороны комитета,-- все это, конечно, не можетъ особенно сильно содѣйствовать развитію драматической литературы, а слѣдовательно, опять-таки, и улучшенію театра; все это, напротивъ, способствуетъ пребыванію нашего театральнаго дѣла въ томъ положеніи, въ какомъ оно находится съ самыхъ давнихъ временъ.
Къ двумъ вышеизложеннымъ условіямъ, нужно присоединить еще третье, также очень важное. Есть факты, которые показываютъ, что театральное начальство само находится въ необходимости руководствоваться въ своихъ дѣйствіяхъ только примѣрами изъ временъ минувшихъ и слѣдовательно противиться всякимъ нововведеніямъ, какъ бы они ничтожны ни были. Укажемъ на слѣдующій недавній случай, заявленный въ нѣкоторыхъ газетахъ: 27 ноября исполнилось двадцать пять лѣтъ со дня перваго представленія оперы Глинки "Русланъ и Людмила." У нѣкоторыхъ поклонниковъ. русскаго композитора родилась мысль устроить въ этотъ день самое невинное торжество. Они хотѣли, чтобы, передъ началомъ представленія "Руслана и Людмилы", былъ выставленъ на сценѣ маріинскаго театра бюстъ Глинки; его должна была окружатъ вся русская оперная труппа, выслушать приличные случаю стихи и затѣмъ пропѣть хоръ изъ другой оперы того же композитора, "жизнь за царя". Музыкальное общество взялось хлопотать объ устройствѣ этого невиннаго торжества. Но театральное начальство отказало, какъ отказало въ подобной же просьбѣ въ 1861 году нѣсколькимъ лицамъ, желавшимъ устроить подобное же торжество по поводу двадцатипятилѣтія оперы "жизнь за царя". Отказъ свой оно сопровождало слѣдующаго рода мотивами "въ дѣлахъ театральной дирекціи, говорилось въ этомъ отказѣ, не встрѣчается примѣровъ подобныхъ торжествъ русскимъ композиторамъ." Естественно, что если дирекція считаетъ необходимымъ руководствоваться въ своихъ дѣйствіяхъ только примѣрами прошлыхъ лѣтъ, то ей нѣтъ никакой возможности совершенствовать, или, по крайней мѣрѣ, помогать развитію русскаго драматическаго театра.
Послѣ всего сказаннаго, сдѣлается совершенно понятнымъ, почему періодическая печать, такъ долго и такъ усердно занимаясь русскимъ театромъ, не принесла ему ровно никакой пользы. Тѣ многочисленныя театральныя рецензіи, которыя наполняли и наполняютъ большія и малыя газеты, обращали все свое вниманіе на такія случайныя и ничтожныя подробности, которыми рѣшительно не стоитъ заниматься съ такою настойчивостью. Наши театральные критики всѣ свои силы употребляли исключительно на то, чтобы превознесть одного артиста передъ другимъ, чтобы картиннѣе изобразить какое нибудь неловкое движеніе актера, чтобы выставить достоинства или недостатки пьесы чисто внѣшняго свойства. При этомъ никогда не упоминалось о тѣхъ условіяхъ, въ какихъ находится вообще русское драматическое дѣло, и которыя, между тѣмъ, будучи главной причиной тѣхъ мелкихъ недостатковъ, о которыхъ упоминала журналистика, тормозили все это дѣло. Оставлять ихъ безъ вниманія -- значило молчать о самомъ главномъ недостаткѣ русскаго театра, бить по верхамъ, не затрогивая корня и обвинять такихъ лицъ, которыя ни въ чемъ неповинны. Только въ самое послѣднее время театральная критика какимъ-то случаемъ стала на болѣе вѣрную дорогу, и если она по ней будетъ идти мало-мальски сознательно, то изъ этого можетъ быть что нибудь и выйдетъ. Обстоятельства, повидимому, сами благопріятствуютъ дѣлу.
До послѣдняго времени, такъ называемыхъ тенденціозныхъ пьесъ почти не являлось на русской сценѣ. Репертуаръ драматическаго театра, заключая въ себѣ громадное количество всякихъ комедій, драмъ и водевилей, отличался при всемъ своемъ кажущемся разнообразіи, поразительнымъ сходствомъ одного произведенія съ другимъ; всѣ они отличались своею безсодержательностью, отсутствіемъ всякой мысли -- и въ этомъ заключалось ихъ однообразіе. Но съ недавняго времени, пьесы, появляющіяся на драматическомъ театрѣ, начинаютъ претендовать на мысль, на направленіе. Какова бы ни была эта мысль, каково бы ни было направленіе -- все-таки подобнаго рода пьесы должны повліять на измѣненіе театральныхъ порядковъ. Въ самомъ дѣлѣ, положимъ литературно-театральный комитетъ принимаетъ на сцену драму г. Стебницкаго "Расточитель." Тенденція этой пьесы слишкомъ ясна: г. Стебницкій имѣлъ въ виду показать недостатки и нелѣпости русскаго самоуправленія. Театральный комитетъ, очевидно, сочувствовалъ этой идеѣ, иначе онъ не принялъ бы пьесы г. Стебницкаго. Теперь предположимъ, что является пьеса съ противоположнымъ направленіемъ -- пьеса, написанная талантливо, сценично и удовлетворяющая общимъ цензурнымъ условіямъ. Какъ долженъ поступить въ этомъ случаѣ театральный комитетъ? Не принявъ пьесы, онъ можетъ лишить театръ значительнаго дохода, а принявъ, слѣдовательно, выразивъ пьесѣ сочувствіе, онъ тѣмъ самымъ долженъ отречься отъ заявленнаго сочувствія къ пьесѣ г. Стебницкаго. Такимъ образомъ, комитету, дѣйствуя подобнымъ образомъ, приходилось бы постоянно отрицаться отъ однажды заявленныхъ симпатій и становится въ какое-то необыкновенно странное положеніе относительно самого себя. Пока на сцену ставились одни только чисто-художественныя произведенія, до тѣхъ поръ комитетъ не могъ чувствовать неловкости своего положенія; но какъ только чистая художественность начала по немногу уступать мѣсто реальному направленію, тогда непремѣнно должна была обнаружиться неестественность и странность подобныхъ порядковъ. Нельзя же въ самомъ дѣлѣ допустить, чтобы на одномъ и томъ же театрѣ сегодня порицалось то, чему вчера заявлялось сочувствіе, или на оборотъ.
Конечно, никто не имѣетъ никакого права требовать, чтобы комитетъ ставилъ на сцену такія пьесы, которыя ему почему нибудь не нравятся, или чтобы постоянно держался того, а не другого направленія. Онъ полный хозяинъ своего дѣла и никто изъ постороннихъ не можетъ быть ему укащикомъ. Но вмѣстѣ съ тѣмъ мы думаемъ, что каждый имѣетъ нѣкоторое право разсчитывать на то, чтобы ему была предоставлена возможность свободно дѣйствовать въ предѣлахъ, допускаемыхъ закономъ. Если моя пьеса, по своему направленію, не можетъ быть поставлена на сценѣ казеннаго театра, то почему же ей нельзя явиться на театрѣ частномъ, устроенномъ хоть спеціально для такихъ пьесъ, которыя не могутъ явиться на казенной сценѣ. Наконецъ, почему же не дозволить существовать на ряду съ казеннымъ театромъ постоянному частному театру, или даже нѣсколькимъ -- подобно тому, какъ рядомъ съ казенными періодическими изданіями существуетъ множество частныхъ. Конкуренція вообще способствуетъ развитію и совершенствованію всякаго дѣла, а относительно театра она является еще болѣе необходимою, потому что при ней явится возможность существованія театровъ съ разными направленіями, и слѣдовательно" только при ней и возможно существованіе драматической литературы въ строгимъ смыслѣ.
Вотъ эту-то мысль -- о необходимости въ театральномъ дѣлѣ частной конкуренціи -- мысль, которая только въ послѣднее время стала разработываться въ печати, мы считаемъ дѣйствительно важною и способною содѣйствовать улучшенію русскаго драматическаго театра. Здѣсь мы еще разъ должны повторить, что журналистика не имѣетъ никакого права требовать отчета отъ театральнаго начальства, почему оно ведетъ свои дѣла такъ, а не иначе. Даваемыя имъ представленія, конечно, под,(ежатъ критикѣ; коверканье актерами ролей можетъ возбуждать нападенія въ печати; но театральное начальство никогда и ничѣмъ не заявляло желанія отдавать свои дѣйствія на публичное обсужденіе, слѣдовательно, никто и не вправѣ требовать у него какихъ бы то ни было отчетовъ. Публика русскимъ театромъ, очевидно, довольна, потому что ни одинъ театръ не приноситъ такой выгоды, какъ александринскій, слѣдовательно, театральное начальство всегда можетъ опереться на это явленіе. Если бы русскій театръ находился въ рукахъ самого общества ну, тогда другое дѣло; тогда все общество могло бы требовать и отчета въ его дѣйствіяхъ.
Но заявляя наше полнѣйшее сочувствіе мысли о необходимости частныхъ театровъ, и признавая эту мѣру единственно способною улучшить наше театральное дѣло, мы все-таки считаемъ себя не вправѣ молчать, во ожиданіи, пока эта мысль осуществится въ дѣйствительности. Театра, во всякомъ случаѣ будь это даже театръ александринскій -- привлекаетъ къ себѣ огромную массу зрителей, значительная часть которыхъ никогда не интересовалась печатнымъ словомъ. Пока со сцены провозглашались одни только семейныя добродѣтели въ самыхъ разнообразныхъ формахъ, пока въ театрѣ господствовала одна только чистѣйшая художественность -- до тѣхъ поръ журналистикѣ, собственно говоря, не было никакой надобности до того, что писалось русскими драматургами и что ставилось на сценѣ. Но когда театральный репертуара, сталъ наполняться пьесами тенденціозными, имѣющими претензію на общественное значеніе, когда со сцены стали провозглашаться извѣстные принципы въ формѣ такихъ произведеній, какъ "Расточитель", "Демократическій подвигъ", "Гражданскій бракъ" и т. п.-- тутъ уже молчаніе журналистики было бы совершенно неумѣстнымъ. Она непремѣнно должна обратить свое вниманіе на русскую драматическую литературу, а вслѣдствіе этого, по изложеннымъ нами выше причинамъ, не должна оставлять безъ вниманія и русскаго театра.