Такимъ образомъ мы начинаемъ слово о театрѣ, во имя русской драматической литературы.

-----

Для перваго раза, изъ числа тенденціозныхъ пьесъ Александринскаго театра, мы возьмемъ самую новую -- пятиактную драму г. Стебницкаго "Расточитель". Это произведеніе знаменитаго автора романа "Некуда", напечатанное въ одномъ изъ тощихъ петербургскихъ журналовъ, родившихся во время литературной засухи послѣднихъ двухъ лѣтъ, не обратило на себя ничьего вниманія, исключая только присяжныхъ библіографовъ и журналистовъ. Съ своей стороны. и мы не осмѣлились бы отнимать у нашихъ читателей времени ознакомленіемъ ихъ съ этой драмой, еслибъ она не появилась на сценѣ петербургскаго, а вслѣдъ за нимъ и провинціальныхъ театровъ, и если бъ не представила собою рѣзкаго явленія въ русскомъ драматическомъ репертуарѣ. "Расточитель" г. Стебницкаго, будучи произведеніемъ весьма посредственнымъ по формѣ и ничтожными, по мысли, даетъ однакоже намъ поводъ сдѣлать нѣсколько общихъ замѣчаній о тенденціозныхъ драматургахъ послѣдняго времени.

Всякое драматическое, какъ впрочемъ и всякое вообще литературное произведеніе, имѣетъ дѣло съ троякаго рода вопросами: семейными, общественными и политическими. Хотя въ нѣкоторыхъ произведеніяхъ можно отыскать смѣсь всѣхъ этихъ трехъ родовъ, но одинъ изъ нихъ всегда выступаетъ рѣзче другихъ; авторъ всегда имѣетъ въ виду интересы одного изъ этихъ вопросовъ преимущественно передъ другими. До послѣдняго времени русскіе драматурги имѣли дѣло почти исключительно съ вопросами чисто-семейными, дѣлая ихъ предметомъ водевилей, комедій и драмъ. Хотя огромное большинство пьесъ русскаго драматическаго репертуара лишено всякаго опредѣленнаго содержанія и слѣдовательно всякой мысли, хотя пьесы этого рода писались и пишутся съ единственною цѣлью доставить минутное развлеченіе глазамъ и ушамъ; но среди этого хлаѣа появлялись изрѣдка произведенія, хотя имѣвшія дѣло съ чисто семейными интересами, по все-таки старавшіяся провести какую нибудь соціальную мысль, или объяснявшія недостатки нашего семейнаго быта цѣлымъ строемъ общественной жизни. Таковы, напримѣръ нѣкоторыя произведенія гг. Островскаго и Потѣхина; у нихъ иногда рамки семейной жизни раздвигаются на столько широко, что захватываютъ въ себя нѣкоторыя черты изъ сферы общественной, хотя и въ самыхъ скромныхъ размѣрахъ. Въ этихъ чертахъ зритель не видитъ ничего опредѣленнаго; онъ только чуетъ ихъ общій смыслъ. Авторы немногихъ пьесъ этого рода старались бороться съ такими уродливыми явленіями русскаго семейнаго быта, которыя, находясь очевидно подъ вліяніемъ соціальныхъ условій нашей жизни, составляютъ явленіе свойственное въ большихъ или меньшихъ размѣрахъ всему русскому обществу: тупое самодурство, неподчиняющееся никакой логикѣ, уродливость отношеній между родителями и дѣтьми, мужьями и женами -- всѣ эти проявленія русской семейной жизни на столько сильны въ насъ и на столько выработали себѣ опредѣленную физіономію, что способны возстановитъ всякаго порядочнаго человѣка на упорную, непримиримую борьбу съ ними, Они сдѣлались нашимъ національнымъ зломъ, которое запечатлѣли собою время и исторія; они служатъ только однимъ изъ симптомовъ болѣзненнаго, ненормальнаго развитія русскаго общества. Поэтому, никому и въ голову не прійдетъ видѣть въ авторахъ. "Отрѣзаннаго ломтя" и "Свои люди сочтемся" или "Грозы"-- людей, желающихъ клеветать на русскій народъ или бросать грязью "въ его лучшія симпатіи", какъ любятъ выражаться наши перезрѣлые патріоты и народолюбцы. Нѣтъ, правдивость главныхъ положеній, лежащихъ въ основѣ этихъ пьесъ, не только сознается, но и чувствуется зрителемъ; а человѣкъ мало-мальски сообразительный пойметъ, что эти пьесы представляютъ собою только обобщеніе безчисленнаго множества подобныхъ случаевъ, повторяющихся изо дня въ день подъ разными формами.

Такимъ образомъ, наиболѣе талантливые изъ нашихъ современныхъ драматурговъ не пошли далѣе семейныхъ интересовъ въ своихъ произведеніяхъ; они только постарались нѣсколько осмыслить явленія, представляемые русскимъ семейнымъ бытомъ и отчасти показать ихъ связь съ нашею общественною жизнью. Окруженные тѣми неблагопріятными условіями, о которыхъ мы говорили въ первой половинѣ нашей статьи, и понимая, что явленія русской общественной жизни не самостоятельны на столько, чтобы можно было добросовѣстно ими пользоваться, не задѣвая гораздо болѣе важныхъ и серьезныхъ обстоятельствъ, эти драматурги предпочли пользоваться тѣмъ, что не представляло никакихъ затрудненій. Г. Потѣхинъ попытался однажды, въ комедіи "Шуба овечья, а душа человѣчья", коснуться нѣкоторыхъ обстоятельствъ, имѣющихъ вліяніе на нашу общественную жизнь, но его постигла полная неудача: пьеса хотя и была напечатана, но долгое время послѣ того не могла явиться на сценѣ; года два назадъ, ей, наконецъ, было разрѣшено явиться на сценѣ, но хотя она имѣла и громадный успѣхъ, все-таки послѣ нѣсколькихъ представленій снова изчезла. Подобная же участь постигла и другое произведеніе того же автора -- "Отрѣзанный ломоть". Этими примѣрами мы хотимъ только показать, что, въ настоящее время, драматургу трудно еще брать предметами для своихъ произведеній явленія нашей общественной жизни, потому что. въ такомъ случаѣ, пришлось бы или клеветать на русское общество, или сознательно дѣлать пьесу неудобною для постановки на сценѣ казеннаго театра, въ виду тѣхъ условій, о которыхъ мы говорили выше. "Ревизоръ" Гоголя составляетъ въ этомъ отношеніи единственное и трудно объяснимое исключеніе. Такой талантливый и умный писатель, какъ Гоголь, пожелавъ раздвинуть рамки, доступныя русскому драматическому произведенію и ввести въ нихъ чисто-соціальные интересы, не могъ не остановиться прежде всего на чиновничествѣ. Онъ понималъ, что общественной жизни въ Россіи не существуетъ, что на всемъ обществѣ лежитъ тяжелый слой бюрократіи, которая хотя и дѣйствуетъ именемъ общества. но на самомъ дѣлѣ связана съ нимъ чисто-механически. Гоголь сознавалъ очень хорошо, что хотя въ русскомъ народѣ и обществѣ можно отыскать матеріалы для соціальной комедіи, но что, пользуясь ими, онъ погрѣшилъ бы противъ общественной правды, такъ какъ эти матеріалы, вложенные въ комическую форму, представляли бы клевету на русскій народъ, что они вызваны къ жизни гораздо болѣе важными условіями, и что пользоваться ими, значило бы выгораживать и какъ бы защищать эти условія, когда они-то собственно и виновны во всемъ. Мы назвали появленіе "Ревизора" на казенномъ театрѣ трудно-объяснимымъ исключеніемъ. Дѣйствительно, еслибъ онъ былъ поставленъ на сцену теперь, когда само правительство признало вредъ чрезмѣрнаго развитія бюрократіи -- это бы еще было понятно. Но комедія Гоголя явилась въ пору полнѣйшаго господства бюрократіи, такъ что появленіе этой пьесы на казенномъ театрѣ можно объяснить только тѣми допотопными костюмами, въ которые были облечены дѣйствующія лица, такъ что зрители могли относить время дѣйствія этой комедіи за нѣсколько десятковъ лѣтъ назадъ.

Мы хотимъ сказать, что у насъ, въ Россіи, до послѣдняго времени могли существовать драматическія произведенія, затрагивающія только семейные интересы, потому что собственно общественной дѣятельности у насъ не существовало. Заслуга наиболѣе талантливыхъ современныхъ драматурговъ заключается въ томъ, что они старались вложить хоть какую нибудь мысль въ тѣ скромныя рамки, какія имъ были предоставлены, и сдѣлать театръ не одной потѣхой для глазъ и ушей, а чѣмъ нибудь болѣе серьезнымъ.

Общественная дѣятельность въ Россіи едва только начинаетъ развиваться. При видѣ ея нарожденія, можно глубоко скорбѣть о тѣхъ условіяхъ, въ какихъ она находилась до послѣдняго времени, но издѣваться надъ нею честному писателю невозможно. Нѣтъ спора, въ первыхъ шагахъ паліей общественной жизни можно найдти много смѣшнаго и прискорбнаго: иной сталъ бы помирать со смѣху, еслибъ ему нарисовать картины крестьянскихъ выборовъ въ гласные, или изобразить засѣданія земскихъ собраній съ участіемъ выборныхъ отъ крестьянства, желающихъ принять участіе въ преніяхъ; иной возмутился бы до глубины души, еслибъ ему съ театральныхъ подмостокъ показали тѣ злоупотребленія, которыя могутъ случаться и дѣйствительно случаются при рѣшеніи дѣлъ крестьянскимъ сходомъ; но впечатлѣніе, производимое этими картинами, было бы въ высшей степени фальшиво и вредно. Вѣдь не крестьяне виновны въ томъ, что послѣднія реформы застали ихъ круглыми невѣждами, неумѣющими ни мыслить, ни говорить; не сходка виновата въ томъ, что ее составляютъ люди запуганные, забитые, думающіе только о томъ, какими бы средствами добыть денегъ на уплату податей... Надъ чѣмъ же тутъ смѣяться и чѣмъ возмущаться? На всякаго порядочнаго человѣка, подобнаго рода сюжеты, облеченные въ литературную форму съ обличительными цѣлями, произведутъ отвратительное впечатлѣніе и невольно заставятъ заподозрѣть въ авторѣ человѣка или крайне недалекаго, или крайне недобросовѣстнаго, или несочувствующаго тѣмъ идеямъ, которыя положены въ основу земскихъ учрежденій или суда присяжныхъ. Мы не знаемъ, къ какому изъ этихъ трехъ разрядовъ людей слѣдуетъ причислить г. Стебницкаго, но онъ храбро взялся писать драму изъ русской общественой жизни, и написавши ее -- напечаталъ въ одномъ убогомъ журнальцѣ и даже поставилъ на сцену.

Мы очень довольны тѣмъ, что имѣемъ возможность словами этого самаго журнальца опредѣлить цѣль, съ какою написалъ г. Стебницкій свое произведеніе. "Г. Стебницкій, говоритъ этотъ журналецъ, въ своемъ Расточителѣ остался тѣмъ же свободно мыслящимъ и смѣлымъ писателемъ, какимъ онъ явился нѣсколько лѣтъ тому назадъ въ романѣ Некуда. Какъ тогда, въ самый разгаръ молодаго нигилизма, г. Стебницкій отважно приподнялъ завѣсу съ клоакъ, изъ которыхъ назначено разливаться по лицу русской земли одуряющему зелью, такъ и теперь, въ эпоху злостно-сентиментально-патріотической маниловщины, въ которую нигилизмъ облекся какъ волкъ въ овечью шкуру, въ эту эпоху фарисейскаго, пресмыкающагося народолюбія... г. Стебницкій съ тою же смѣлостью попытался изобразить, согласно съ дѣйствительностью, укромный мірокъ самоуправства, величаемаго у насъ самоуправленіемъ ". Просто на просто, какъ -- въ "Некуда" г. Стебницкій обличалъ молодежь, такъ въ "Расточителѣ" онъ вздумалъ обличать русское самоуправленіе. Г. Стебницкій, будучи писателемъ "смѣлымъ" и мыслящимъ "свободно", то есть не соображаясь ни съ какими окружающими условіями и не стѣсняясь никакими правилами приличія, не далъ себѣ труда поразмыслить, что такое самоуправленіе и отъ какихъ причинъ зависитъ возможность появленія въ его области всякой неправды и дикаго произвола; онъ просто сочинилъ или взялъ дѣйствительный отдѣльный фактъ и написалъ по немъ пятиактную драму, на тему: какъ вредно для русскаго человѣка самоуправленіе и какъ мало онъ къ нему способенъ.

Въ краткихъ словахъ, содержаніе "Расточителя" заключается въ слѣдующемъ: шестидесятилѣтпій старикъ Князевъ, будучи "первымъ человѣкомъ въ городѣ," состоялъ опекуномъ малолѣтняго купеческаго сына Молчанова. Когда пришло время сдавать счеты, то-есть когда срокъ опеки кончился, Князевъ увидѣлъ, что у него растрачено тысячъ двѣсти сиротскихъ денегъ. Онъ начинаетъ придумывать, какъ бы избавиться отъ необходимости заплатить эти деньги. Придумывая различные способы, онъ останавливается на слѣдующемъ: подговариваетъ городскаго голову и прочихъ почетныхъ лицъ въ городѣ, объявляетъ при ихъ помощи Молчанова расточителемъ и учреждаетъ надъ нимъ опеку, во главѣ которой становится самъ. Это положеніе даетъ ему возможность уничтожить всѣ документы, спутать счеты и избавиться отъ всякой отвѣтственности за растрату чужихъ денегъ. Молчановъ собирается ѣхать въ Петербургъ жаловаться, но его схватываютъ и сажаютъ въ больницу, какъ сумасшедшаго. Тамъ онъ дѣйствительно сходитъ съ-ума, и однажды, вырвавшись изъ больницы, поджигаетъ городъ. Вся драма г. Стебницкаго построена на постоянныхъ нарушеніяхъ дѣйствующими лицами закона; эти нарушенія прикрываются мірскимъ приговоромъ, такъ что міръ является у г. Стебницкаго причиной всему злу, какое существуетъ у насъ на Руси; не будь міра, а будь... не знаемъ, чего именно желаетъ г. Стебницкій,-- тогда бы у насъ все совершалось по закопу, по чистой, правдѣ, безъ всякихъ злоупотребленій. Г. Стебницкій можетъ сказать, что онъ вовсе не имѣлъ этого въ виду, что онъ изобразилъ только частный, исключительный случай. Но, во-первыхъ, исключительные случаи никогда не дѣлаются предметами драмы, а вовторыхъ, подобное возраженіе было бы чистой ложью, потому что самъ г. Стебницкій. устами разныхъ героевъ своей комедіи, намѣренно и постоянно бросаетъ комками грязи въ русское самоуправленіе. То дѣйствіе, въ которомъ у г. Стебницкаго міръ составляетъ приговоръ объ отдачѣ Молчанова въ опеку за злостное расточительство, отдѣлано имъ особенно старательно, и въ самомъ дѣлѣ производитъ отвратительное впечатлѣніе. Сходъ собирается въ домѣ ближайшаго соучастника Князева; въ комнатахъ сидятъ представители купечества, черезъ открытыя окна комнатъ слышенъ со двора шумъ многочисленной толпы народа, тоже собравшейся на сходъ -- это мѣщане. Г. Стебницкій характеризуетъ эту толпу слѣдующей сценой: "скажи пожалусга, говоритъ Князевъ, обращаясь къ своему помощнику Минуткѣ и глядя въ окно, отчего это они всѣ въ одно мѣсто вверхъ смотрятъ?" -- Галка вонъ на карнизѣ сидитъ. Галку смотрятъ. "Что же она чуднаго дѣлаетъ, что они въ нее воззрились?" -- Ничего, хвостомъ трясетъ, а они смотрятъ. "Эко дурачищи!" замѣчаетъ Князевъ, смѣясь.-- Ха-ха-ха! раздается подъ окнами; у-у-у-у! ура!... Полетѣла, полетѣла!... "Что за скоты такіе!" замѣчаетъ еще разъ Князевъ. Вслѣдъ за симъ онъ даетъ слѣдующее порученіе Минуткѣ: "пошли скорѣе кого нибудь въ мой шинокъ, что на углѣ, здѣсь ближе, и прикажи сидѣльцу, чтобъ всѣмъ имъ въ долгъ далъ, кто сколько вылонаетъ. Понимаешь ли: не давать даромъ, чтобъ не сказали, что я подпаивать хотѣлъ всю эту сволочь. Въ долгъ пусть лопаютъ. Отдастъ-ли, не отдастъ-ли который, но только въ долгъ давать." Начинается судъ. Городской голова и купцы говорятъ въ тонъ Князева. Молчановъ старается оправдаться, но его не слушаютъ. Въ сходкѣ участвуютъ жена и теща Молчанова, которыя тоже противъ него; онѣ перебиваютъ вопросы посторонними замѣчаніями, такъ что Молчановъ считаетъ нужнымъ замѣтить собранію слѣдующее: "за расточительность какую-то вы собрались судить меня, такъ про расточительность и говорите, а не про то, что здѣсь говорится." Городской голова отвѣчаетъ, "вѣдь мы еще не парламентъ, намъ парламентскія формы чужды. Мы народъ;" а Князевъ язвительно добавляетъ: "мы простецы, такъ по простому и разсуждаемъ, а по ученому, по заграничному не умѣемъ, и не поймемъ пожалуй." Когда конченъ былъ этотъ судъ и купечество вышло къ мѣщанамъ, чтобъ заручиться и ихъ согласіемъ, Дробадоновъ. принимающій близкое участіе въ судьбѣ Молчанова, вышелъ къ народу и сталъ убѣждать его не поддаваться увѣреніямъ Князева и городскаго головы. На это толпа отвѣчаетъ: "врешь! знаемъ мы! Ты не учитель нашъ, насъ Князевъ не обманетъ!.." затѣмъ раздается свистъ, гамъ и озлобленные крики: "Волъ мускательщика! Вонъ Дробадонова!"-- и нѣсколько рукъ вталкиваютъ его въ комнаты. Судъ конченъ. Молчановъ окончательно объявленъ расточителемъ и отданъ въ опеку. Міръ отправляется кутить и "запивать, поѣвши человѣчины", какъ выражается Дробадоновъ. Этотъ купчина, хотя и заступался за Молчанова, но тоже подписался подъ мірскимъ приговоромъ. На упреки Молчанова, онъ отвѣчаетъ слѣдующими словами: "ты вправду знать, не знаешь, что такое міръ? Спроси о немъ мои бока. Рѣдко я на него хожу, а все жь это имъ не первый снѣгъ на голову. Одинъ на міръ не челобитчикъ. Тверезъ ты или пьянъ, а всѣ говорятъ, что пьянъ -- ступай и спать ложись, а то силкомъ уложатъ... Великъ и силенъ кажусь тебѣ я -- а міръ ядущъ, сожретъ и меня съ кишками". Но г. Стебницкій не удовольствовался тѣмъ, чтобы показать негодность самой организаціи міра; нѣтъ, онъ хочетъ сказать, что даже имѣя во главѣ человѣка образованнаго, эта форма народнаго суда ни куда не годится. Молчановъ въ одномъ мѣстѣ обращается съ такими словами къ городскому головѣ: "вы, голова, товарищъ мой... вы съ учеными, съ поэтами водили дружбу... соціалистъ вы были, народникъ, славянинъ вы... изъ-за чего же вы подличаете?..." Таково содержаніе и такова мысль пятиактной драмы г. Стебницкаго.

Мы не знаемъ, къ какому именно идеалу стремится г. Стебницкій, низвергая въ прахъ идею самоуправленія. Желаетъ ли онъ, чтобы люди, составляющіе мірскіе приговоры, были болѣе образованы и самостоятельны, потому что только при существованіи такихъ людей приговоры будутъ свободны и правдивы? Но этого изъ драмы не видно; напротивъ, вездѣ ясно видно, что г. Стебницкій ратуетъ противъ самой формы русскаго самоуправленія и противъ его идеи. Князевъ и городской голова утѣшаютъ себя тѣмъ, что всю эту исторію надѣлали не они, а міръ, что "міръ цѣлый не осудятъ, его нельзя судить", что вообще "міръ не судятъ" -- "міръ не судимъ и Князевъ не судимъ, добавляетъ Дробадоновъ. Они другъ друга создали и другъ другу работаютъ... Вамъ нѣтъ еще суда, ума и совѣсти народной расточителямъ"; а журналецъ, въ которомъ напечаталъ г. Стебницкій свое произведеніе, говоря о русскомъ самоуправленіи, откровенно замѣчаетъ, что "нѣтъ такого мыслителя съ здоровыми мозгами, который бы отнесся одобрительно къ этой жалкой и безобразной формѣ гражданскаго строя. По мнѣнію г. Стебницкаго, народъ нашъ дуренъ отъ того, что существуетъ міръ, а міръ безобразенъ потому, что дуренъ народъ. Міръ и русскій народъ скверны, потому что они "другъ друга создали и другъ Другу работаютъ". Гдѣ же выходъ изъ этого круговаго безобразія? По нашему мнѣнію, г. Стебницкій сдѣлалъ большую ошибку, не выставивъ въ своей драмѣ положительныхъ и вполнѣ опредѣленныхъ идеаловъ; ему бы слѣдовало нарисовать, рядомъ съ мірскимъ безобразіемъ, благообразныхъ чиновниковъ, которые всегда судятъ и поступаютъ по закону и чистой совѣсти, взятокъ не берутъ, слабыхъ не обижаютъ, богатымъ не потворствуютъ въ ихъ несправедливыхъ требованіяхъ, лжи и обмана не прикрываютъ законными формами, а всякую неправду выставляютъ на общее поруганіе; съ сиротами обходятся привѣтливо и соблюдаютъ ихъ интересы какъ свои собственные. Тогда драма имѣла бы и гораздо болѣе опредѣленную физіономію и несравненно большій успѣхъ на сценѣ. А теперь, хотя покровители г. Стебницкаго и увѣряютъ, что послѣ перваго представленія публика вызывала автора семь разъ и что пьеса эта-явленіе вовсе не мимолетное, а напротивъ имѣющее счастливую будущность -- все таки, "Расточитель" потерпѣлъ полное пораженіе, а въ послѣднее время давался только по воскреснымъ днямъ, когда театръ бываетъ полонъ совершенно независимо отъ того, какая пьеса идетъ на сценѣ. Г. Стебницкому въ этомъ отношеніи нисколько не помогли тѣ, любимыя публикой сцены, какими онъ наполнилъ свое произведеніе: тутъ есть и народныя пѣсни, исполняемыя хоромъ, и пляска, и разныя соблазнительныя картинки, разсчитанныя дѣйствовать раздражительно на нервы, и мрачные подвалы, въ которыхъ томится добровольная узница, и. пожаръ и кабакъ, и юродивый, живущій въ дуплѣ, и слѣпая старуха, бродящая безъ пріюта по городу; тутъ есть попытки подѣйствовать на патріотическую струнку зрителей -- полякъ Минутка, продающій сегодня одного изъ своихъ пріятелей, а завтра другого; есть остроумныя фразы, въ родѣ слѣдующихъ: "Минутка, поди сюда на минутку;" или "въ тебѣ сидитъ одинъ польскій чертъ, а во мнѣ семь русскихъ чертей съ дьяволомъ" и т. п.-- словомъ, есть все, что можетъ способствовать полному успѣху всякой пьесы на русской сценѣ. И однакожъ, пьеса г. Стебницкаго все-таки потерпѣла полнѣйшее пораженіе. Это печальное для г. Стебницкаго обстоятельство мы объясняемъ именно тѣмъ, что г. Стебницкій позабылъ вставить въ свою драму добродѣтельныхъ и честныхъ чиновниковъ. Тогда публика выхолила бы изъ театра съ гораздо болѣе спокойнымъ и пріятнымъ чувствомъ, чѣмъ теперь, а потому и охотнѣе посѣщала бы представленія "Расточителя."