Не останавливаясь на множествѣ мелкихъ фактовъ, которыми можно бы доказать существованіе у насъ подобныхъ ошибочныхъ взглядовъ, мы коснемся факта болѣе крупнаго, именно критической статьи "Напрасныя опасенія", напечатанной въ октябрской книжкѣ "Отечественныхъ Записокъ", такъ какъ она затрогивая вопросъ весьма серьезно и разработывая его довольно обстоятельно, даетъ намъ возможность гораздо полнѣе на частномъ фактѣ разъяснить нашу мысль.

Сущность упомянутой нами статьи заключается въ слѣдующемъ: авторъ разсматриваетъ прежде всего тѣ причины, которыя создали современныя отношенія публики къ литературѣ; затѣмъ рѣшаетъ вопросъ, кто виноватъ въ томъ, что современная литература не вполнѣ удовлетворяетъ требованіямъ современнаго общества, и находитъ, что виновата сама публика; наконецъ, дѣлаетъ общіе выводы относительно плодотворности того направленія, какое приняла наша современная литература.

Такъ какъ мы въ настоящее время не имѣемъ цѣлью разбирать основательность высказанныхъ въ этой статьѣ мыслей, то обратимся прямо къ ея выводамъ, которые намъ собственно и нужны для разъясненія нашей мысли.

Авторъ "Напрасныхъ опасеній" замѣчаетъ, что въ послѣднее время наша беллетристика почерпаетъ для себя матеріалъ преимущественно въ народномъ быту. Правда, говоритъ онъ, попытки знакомить читателей съ народными типами ведутъ свое начала издалека, чуть не со временъ Державина, но до настоящаго времени эти попытки не приходили ни къ какому положительному результату. Въ лицѣ г.г. Григоровича и Н. Успенскаго народная русская литература приняла два совершенно разнородныхъ направленія. "Благодаря, говоритъ авторъ, балетно-идиллическимъ украшеніямъ съ одной стороны и поверхностно-карикатурнымъ украшеніямъ съ другой, физіономія русскаго простолюдина не только не выяснилась, но еще болѣе утонула въ туманѣ, а вмѣстѣ съ тѣмъ осталась скрытою отъ глазъ читателя и тайна русской жизни, та горькая тайна, которая до того спутываетъ всѣ понятія, до того морочитъ глаза, что и впрямь дозволяетъ всякому встрѣчному наблюдателю утверждать, что русскій крестьянскій міръ есть міръ безсмысленныхъ и ни чѣмъ необъяснимыхъ движеній." Но вотъ, послѣ 19 февраля, продолжаетъ авторъ, цѣлая фаланга молодыхъ писателей посвящаетъ мужику всю свою дѣятельность, и въ лицѣ этихъ писателей русская литература нашла свой настоящій правильный путь, по которому и идетъ съ полнымъ успѣхомъ.

Такимъ образомъ, заключаетъ авторъ, литература наша вовсе не обѣднѣла, какъ утверждаютъ нѣкоторые; она только приняла совершенно новое направленіе, и благодаря этому направленію, "никогда еще дѣятельность современной русской литературы не была такъ плодотворна и такъ правильно поставлена, какъ въ настоящее время". Словомъ, смыслъ статьи тотъ, что въ изображеніи типовъ современнаго русскаго мужика, дѣлаемыхъ, разумѣется, рукою честнаго и опытнаго писателя, литература можетъ найти новый источникъ своего могущества и своего вліянія въ обществѣ.

Такъ какъ статья "Напрасныя опасенія" написана, очевидно, по поводу романа г. Рѣшетникова "Гдѣ лучите" и самъ авторъ указываетъ на этого писателя какъ на представителя новой фаланги литературныхъ дѣятелей, то и мы остановимся на немъ же.

Что г. Рѣшетниковъ весьма близко знакомъ съ бытомъ русскаго мужика -- это не подлежитъ никакому сомнѣнію. Но этотъ же самый писатель представляетъ собою лучшее опроверженіе той мысли, что русскій народный бытъ можетъ служить неисчерпаемымъ источникомъ для современной беллетристики. Кто читалъ всѣ произведенія г. Рѣшетникова, какъ крупныя, такъ и мелкія, тотъ замѣтилъ, конечно, что г. Рѣшетниковъ весьма часто повторяетъ самого себя. Послѣдніе же его романы, именно "Глумовы" и "Гдѣ лучше", до такой степени походятъ одинъ на другой, что не достаетъ только сходства въ именахъ дѣйствующихъ лицъ, чтобы признать эти два романа вполнѣ тожественными. А при томъ знакомствѣ г. Рѣшетникова съ народнымъ бытомъ, какое мы въ немъ весьма основательно предполагаемъ, слѣдуетъ заключить, что писатель видитъ въ народномъ быту слишкомъ мало разнообразныхъ интересовъ, на которыхъ можно бы было строить много романовъ и повѣстей. И это сдѣлается совершенно понятнымъ, если мы вспомнимъ, что разнообразные интересы могутъ возникать только въ той средѣ, которая имѣетъ возможность думать не все только о насущномъ хлѣбѣ. Хотя "Вѣсть" и увѣряетъ, что "зараза нигилистическихъ идей проникла и въ крестьянскія семьи,"что у нихъ патріархальность нравовъ исчезаетъ совершенно" и т. д.; хотя съ другой стороны намъ и указываютъ на такіе факты, какъ крестьянинъ, изучившій самоучкой пять иностранныхъ языковъ и переводящій какое-то естественно-историческое сочиненіе Люиса; хотя подобные факты и указываютъ какъ будто на рѣзкія перемѣны въ нравственномъ быту крестьянъ: во во первыхъ, газета "Вѣсть" отличается особенной способностью видѣть то, чего не видятъ другіе, во вторыхъ, такія исключительныя явленія, какъ упомянутый нами крестьянинъ-лингвистъ, въ расчетъ приниматься не могутъ. Вообще же говоря, русская народная жизнь можетъ быть вполнѣ исчерпана въ двухъ-трехъ романахъ, а за тѣмъ должны слѣдовать повторенія одного и того же,-- что, какъ мы сказали, уже и случилось съ г. Рѣшетниковымъ. Но если это справедливо, то, конечно, нельзя видѣть спасенія русской литературы въ томъ, что она обратилась къ изображенію народныхъ типовъ и поздравлять ее со вступленіемъ на новый путь. Романы г. Рѣшетникова могутъ принести несомнѣнную пользу; а если бы онъ, при своемъ знаніи народнаго быта, обладалъ талантомъ автора "Дяди Тома", то его произведенія били бы способны произвести даже цѣлый переворотъ въ отношеніяхъ къ народу нѣкоторыхъ классовъ. Но все таки среда, давшая богатый матеріалъ для "Хижины дяди Тома", не можетъ дать ничего для другого подобнаго же произведенія; точно также среда, давшая богатый матеріалъ г. Рѣшетникову для одного или двухъ романовъ, не дастъ ему больше ничего для послѣдующихъ произведеній. И это будетъ продолжаться до тѣхъ поръ, пока современное состояніе крестьянскаго хозяйства не измѣнится къ лучшему, при чемъ явится для крестьянина возможность заботиться не только объ одномъ насущномъ хлѣбѣ.

Понятное дѣло, что мы не имѣемъ въ виду устранять отъ участія въ спеціально-крестьянскихъ интересахъ ни литературу вообще, ни беллетристику въ частности; напротивъ, мы считаемъ такое участіе въ высшей степени необходимымъ; но это не значитъ, что мы желаемъ указывать нашей литературѣ на народъ, какъ на единственный источникъ для ея существованія. Говорить это-значитъ невольно впадать въ тонъ славянофильскихъ теорій, хотя бы это происходило и въ силу иныхъ побужденій, не имѣющихъ ничего общаго съ славянофильскими.

Гдб.

"Дѣло", No 11, 1868