Такое направленіе дѣла оказалось самымъ выгоднымъ для Каразина, потому что только такимъ путемъ онъ могъ узнать тѣ основанія, на которыхъ былъ построенъ доносъ. Еслибъ дѣло велось обыкновеннымъ установившимся порядкомъ, то Каразинъ, конечно, не имѣлъ бы никакой возможности оправдываться, потому что не зналъ бы подробностей обвиненія. Между тѣмъ на слѣдствіи всѣ эти подробности сдѣлались ему вполнѣ извѣстны. И тутъ-то ясно обнаружилось, къ какимъ средствамъ прибѣгали враги Каразина съ цѣлью не только удалить его изъ своего общества, по и погубить на всю жизнь. Изъ тридцати свидѣтелей, только четыре, да и то недостовѣрные, подтвердили отчасти справедливость обвиненія; остальные же двадцать шесть человѣкъ, между которыми были дворяне, купцы, священники, совершенно и почти единогласно опровергли обвиненіе. Изъ показаній этихъ свидѣтелей оказалось, что Карповъ не только совершенно извращалъ факты, придавая имъ ложное значеніе, по даже сочинялъ небывалые; такъ напримѣръ, однимъ изъ главныхъ пунктовъ обвиненія была выставлена рѣчь, сказанная будто бы Каразинымъ въ губернскомъ земскомъ собраніи; въ этой рѣчи, по словамъ обвиненія, Каразинъ дозволилъ себѣ рѣзкія выраженія, оскорбительныя какъ для цѣлаго дворянскаго сословія, такъ и для предводителя дворянства Карпова. Между тѣмъ губернскій предводитель дворянства, князь Трубецкой, положительно заявилъ, что Каразинъ втеченіи всей сессіи не произносилъ подобной рѣчи. "Какъ попала эта рѣчь въ число бумагъ, представленныхъ въ сенатъ -- мы не знаемъ", сказалъ защитникъ подсудимаго. "Мы этого не знаемъ, продолжалъ онъ, а строить предположенія не имѣемъ никакого права. Но это обстоятельство представляетъ блестящій примѣръ того, какъ дѣйствовали враги Каразина, желая очернить его во что бы то ни стало передъ сенатомъ".
Въ концѣ концовъ, г. Каразинъ былъ оправданъ судомъ по совершенному недостатку уликъ для обвиненія. Доносъ оказался ложнымъ во всѣхъ своихъ мельчайшихъ подробностяхъ. Но для насъ въ настоящемъ случаѣ важно вовсе не то, что въ лицѣ г. Каразина восторжествовала добродѣтель; для насъ оправданіе г. Каразина, обвинявшагося въ государственномъ преступленіи, важно въ томъ отношеніи, что весьма наглядно показываетъ, на какихъ ничтожныхъ основаніяхъ строются у насъ серьезные политическіе доносы и въ силу какихъ ничтожныхъ, своекорыстныхъ побужденій они являются. Не менѣе важно и то, что отъ подобныхъ доносовъ не укрываются даже люди, пользующіеся такимъ выгоднымъ общественнымъ положеніемъ, какое занимаетъ г. Каразинъ и какое доступно далеко не всѣмъ. Если же и подобная счастливая обстановка не оберегаетъ человѣка отъ совершенно безосновательныхъ доносовъ, то можно смѣло предполагать, что люди менѣе вліятельные испытывали на себѣ дѣйствіе подобной тактики въ гораздо сильнѣйшей степени и отдѣлывались далеко не такъ счастливо отъ взводимыхъ на нихъ обвиненій.
Мы не знаемъ, процвѣтала ли у насъ подобная тактика до 1863 года, то есть до того времени, когда ею стала съ такимъ успѣхомъ пользоваться русская журналистика въ лицѣ "Московскихъ Вѣдомостей"; но весьма вѣроятно, что названная газета значительно способствовала популярности такого принципа. Люди, не сильные умомъ и не увѣренные въ правотѣ своего дѣла, не могли не пользоваться такимъ выгоднымъ полемическимъ пріемомъ, при которомъ они, съ своей стороны ничѣмъ не рискуя, дѣйствовали навѣрняка. Газета "Вѣсть" до настоящаго времени существуетъ единственно только вслѣдствіе такого рода принципа, положеннаго ею въ основаніе своей полемики. Бороться одинаковымъ оружіемъ со своими противниками у нея не хватило бы силы, и она не просуществовала бы двухъ мѣсяцевъ. Видѣть въ каждомъ общественномъ фактѣ политическій характеръ сдѣлалось съ давняго времени ея спеціальностью. Обвинитъ ли мировой судья генеральшу по жалобѣ ея горничной, оправдаютъ ли присяжные, за недостаткомъ уликъ, подсудимаго, появится ли въ печати попытка взглянуть безпристрастно и не совсѣмъ рутинно на какой нибудь соціальный вопросъ, заговорятъ ли о мировомъ посредникѣ, слишкомъ безцеремонномъ въ отношеніяхъ съ крестьянами -- всему этому придается политическій характеръ, и всякая полемика становится невозможной. Сколько ни старались увѣрить г. Скарятина въ неделикатности и невыгодности такихъ полемическихъ пріемовъ -- онъ не обращалъ никакого вниманія на подобныя увѣщанія, пока горькій опытъ не показалъ ему, такъ сказать, на его собственной спинѣ, какъ невыгодна борьба неодинаковымъ оружіемъ. Мы говоримъ объ извѣстномъ всѣмъ происшествіи, случившемся съ г. Скарятинымъ въ Смоленскѣ, при открытіи участка желѣзной дороги.
Наши газеты успѣли уже со всѣхъ сторонъ разсмотрѣть это происшествіе. Одни объясняли его тѣмъ, что на смоленскомъ обѣдѣ присутствовало очень немного дворянъ и что во всякомъ случаѣ, лица, которыя прервали неприличными возгласами рѣчь г. Скарятина, никакъ не могли принадлежать къ дворянскому сословію; другіе видѣли въ этомъ фактѣ протестъ со стороны общества противъ дѣятельности г. Скарятина; третьи порицали публику за то, что она неприличію обошлась съ писателемъ, какова бы ни была его дѣятельность, и притомъ съ писателемъ-гостемъ. Самъ г. Скарятинъ, хотя и подробно описалъ смоленское происшествіе, не высказалъ своихъ собственныхъ предположеній относительно причинъ, вызвавшихъ такой крупный и, кажется, небывалый у насъ скандалъ. Онъ только разразился гнѣвомъ противъ смоленской публики, порицая ея неприличный, по его мнѣнію, поступокъ.
Мы не станемъ говорить, чѣмъ собственно были вызваны со стороны присутствовавшихъ на обѣдѣ крики, заставлявшіе г. Скарятина умолкнуть и даже предлагавшіе ему убираться вонъ. Съ перваго взгляда можетъ показаться, что они какъ будто и въ самомъ дѣлѣ выражали протестъ публики противъ дѣятельности г. Скарятина; но эту причину можно допустить какъ предположеніе рѣшительно ни на чемъ не основанное, или лучше сказать, основанное только на томъ, что другихъ поводовъ для объясненія этого происшествія отыскать невозможно. Мы бы охотно допустили, что смоленскій скандалъ былъ дѣйствительно протестомъ противъ г. Скарятина, какъ и утверждаютъ "Московскія Вѣдомости", еслибъ не были довольно близко знакомы съ русской публикой. Мы не говоримъ, что въ средѣ ея нѣтъ людей, несогласныхъ съ мнѣніями г. Скарятина; но наше общество, вообще говоря, слишкомъ мало интересуется литературно-общественными вопросами; во всякомъ случаѣ далеко не столько, чтобъ быть не въ силахъ сдержать свое негодованіе при видѣ человѣка, дѣятельность котораго оно совершенно не одобряетъ. Такимъ образомъ, если въ настоящемъ случаѣ публика, выгоняя г. Скарятина изъ залы и запрещая ему говорить, выказывала этимъ ему свое несочуствіе, то такой протестъ -- фактъ совершенно случайный, на которомъ невозможно строить увѣреній, какъ это сдѣлали нѣкоторые слишкомъ усердные публицисты, будто русское общественное мнѣніе вполнѣ сформировалось и заявляетъ себя весьма энергично.
Въ настоящемъ дѣлѣ представляетъ, по нашему мнѣнію, главный интересъ не публика, а самъ г. Скарятинъ. Повидимому, редакторъ "Вѣсти", печатая въ своей газетѣ о смоленскомъ скандалѣ, не рѣшался слишкомъ рѣзко нападать на тѣхъ, которые выгоняли его изъ залы; онъ какъ бы чувствовалъ, что нападая въ этомъ случаѣ на своихъ противниковъ и не одобряя ихъ образа дѣйствій, онъ впалъ бы въ нѣкоторое противорѣчіе съ самимъ собою. Поэтому въ первоначальномъ извѣстіи онъ отнесся къ смоленскому скандалу совершенно объективно, называя его только "неудачей, постигшей редактора Вѣсти". Спусти нѣсколько дней, онъ посвящаетъ цѣлую передовую статью отзывамъ газетъ, описывавшихъ подробности "неудачи" и объяснявшихъ ея причины. Эту статью онъ, повидимому, думалъ написать въ томъ же духѣ, какъ и первую. "Люди, выступающіе на публичную арену, говоритъ г. Скарятинъ, должны быть заранѣе готовы на всякія случайности, которыя зависятъ отъ состава и настроенія духа публики, ихъ слушающей; въ странахъ, гдѣ публичность вошла въ правы и обычаи, общественные дѣятели, поочередно, не смущаясь, или терпятъ пораженія, или вызываютъ рукоплесканія". Изъ этихъ словъ довольно ясно видно, что г. Скарятинъ все еще желаетъ смотрѣть на смоленскій скандалъ какъ на происшествіе лично для него непріятное, но все-таки довольно обыкновенное и не заключающее въ себѣ ничего безобразнаго и ненормальнаго вообще. Но послѣдующія строки не менѣе ясно показываютъ, что г. Скарятинъ совершенно неодобряетъ подобныхъ способовъ полемики. Говоря о смоленскомъ скандалѣ, онъ выражается такимъ образомъ: "обѣденная публика, никѣмъ не уполномочены: я (?), не только не хотѣла слушать редактора Вѣсти, во даже позволила себ ѣ грубые противъ него крики". "Редакторъ Вѣсти былъ вправѣ считать себя вполнѣ гарантированнымъ отъ охотниковъ до скандала, которые не находятъ другаго мѣста для заявленія своего гнѣва противъ Вѣсти". Если, продолжаетъ г. Скарятинъ, считать смоленское происшествіе протестомъ общественнаго мнѣнія, то "это такое грубое, дикое забвеніе самыхъ элементарныхъ приличіи, которое достойно развѣ только пьяной толпы". "Мы убѣждены, заканчиваетъ г. Скарятинъ, что русское общественное мнѣніе оцѣнитъ по достопиству настоящій скандалъ". Изъ подобныхъ отзывовъ необходимо слѣдуетъ, что г. Скарятинъ совершенно не одобряетъ такого поведенія публики, при которомъ на мирныя слова отвѣчаютъ воинственными криками и требованіемъ убираться вонъ; то есть, сражаются съ человѣкомъ неодинаковымъ оружіемъ. Но вопросъ въ томъ, имѣетъ ли г. Скарятинъ какое ни будь право высказывать подобныя претензіи? Не самъ ли онъ, въ теченіи всей своей литературной дѣятельности, упорно держался того принципа, который имъ теперь порицается? Г. Скарятина насильно лишили слова, грубо заставивъ его молчать и пустивъ въ ходъ музыку, которая заглушила слова г. Скарятина. Но развѣ самъ онъ, въ борьбѣ съ нѣкоторыми изъ своихъ противниковъ, не пускалъ въ ходъ совершенно подобныхъ же по своей радикальности способовъ, волей-неволей принуждавшихъ его опонентовъ умолкать? Развѣ онъ боролся съ ними одинаковымъ оружіемъ и не прибѣгалъ къ помощи такихъ пріемовъ, какъ политическій доносъ, обвиненіе въ противу-государственныхъ тенденціяхъ и т. п.? Г. Скарятинъ, можетъ сказать, что поступая такимъ образомъ, онъ дѣйствовалъ какъ публицистъ, какъ представитель извѣстной партіи, не отнимая у своихъ противниковъ возможности и права отвѣчать ему тѣмъ же. Но подобное возраженіе есть ничто иное, какъ увертка. Г. Скарятину очень хорошо извѣстно, что есть такіе вопросы, о которыхъ невозможно говорить одинаково свободно съ двухъ различныхъ точекъ зрѣнія, и что слѣдовательно, если публицистъ старается всякому вопросу придать такое значеніе и свести споръ на политическую почву, то онъ тѣмъ самымъ намѣренно лишаетъ своего противника всякой возможности отвѣчать ему такъ, какъ бы слѣдовало. Такимъ образомъ не подлежитъ сомнѣнію, что г. Скарятинъ поступалъ со своими противниками (или съ нѣкоторыми изъ нихъ) именно такъ, какъ поступила съ нимъ смоленская публика на торжественномъ обѣдѣ. Отсюда слѣдуетъ такое нравоученіе, весьма полезное для нѣкоторыхъ русскихъ публицистовъ: не поступай скверно съ другими, если не хочешь, чтобъ съ гобой поступали также, не пускай въ ходъ такихъ пріемовъ, которые рано или поздно могутъ быть примѣнены къ твоей собственной особѣ, а пуская ихъ въ ходъ, будь послѣдователенъ и не сердись, когда другіе станутъ поражать тебя твоимъ же оружіемъ. Иначе ты будешь сердиться на самого себя.
Въ теченіи послѣднихъ десяти лѣтъ, и особенно съ 19 февраля 1861 года, наша литература стала обращать довольно серьезное вниманіе на народъ, то есть, собственно говоря, на крестьянъ. Освободившись изъ подъ власти помѣщиковъ и ставши на дорогу болѣе или менѣе свободнаго труда, крестьяне весьма естественно заинтересовали собою тѣхъ, интересы которыхъ не пострадали отъ совершившагося освобожденія. Литература, по мѣрѣ возможности, приняла участіе въ обсужденіи всѣхъ тѣхъ вопросовъ, которые непосредственно вытекали изъ крестьянской реформы, потому что эти вопросы, хотя, повидимому, касавшіеся преимущественно крестьянъ, имѣли общій интересъ. Въ нашей печати уже много разъ высказывалась мысль, въ подтвержденіе которой приводились и факты, что манифестъ 19 февраля, прямо или косвенно, произвелъ полный экономическій переворотъ во всемъ нашемъ общественномъ быту. Поэтому каждый общественный вопросъ, который въ прежнее время былъ по преимуществу вопросомъ дворянскимъ, сдѣлался въ настоящее время народнымъ, такъ какъ общіе интересы болѣе или менѣе смѣшали всѣ сословія въ одну массу, связанную денежными отношеніями. Крестьяне вошли въ эту массу какъ очень важный экономическій элементъ. Поэтому, при обсужденіи каждаго общественнаго вопроса, литература никакъ не могла миновать крестьянъ и должна была волей-неволей говорить о нихъ довольно часто.
Но крестьяне продолжали обращать на себя и особенное, такъ сказать, спеціальное вниманіе литературы, въ силу исключительности того положенія, въ какомъ они находились и находятся до настоящаго времени. Пріобрѣтя по закону права, почти одинаковыя со всѣми другими сословіями, они однакожъ рѣзко отличаются отъ этихъ сословій какъ своими экономическими средствами, такъ и отсутствіемъ всякаго образованія. Потому-то журналистика и должна была обращать на нихъ болѣе серьезное вниманіе, добиваясь того| чтобы крестьяне не только по закону, но и въ дѣйствительности сравнялись во всѣхъ отношеніяхъ съ другими сословіями.
Подобныя заботы журналистики, оказывавшей вниманіе крестьянамъ больше чѣмъ другимъ сословіямъ, постоянно вызывали чувство недоброжелательства и даже зависти со стороны людей, органомъ которыхъ служитъ газета "Вѣсть". Эта газета до того сильно прониклась чувствомъ зависти, что однажды совершенно откровенно назвала крестьянъ "единственнымъ привилегированнымъ сословіемъ въ Россіи". Въ настоящее время, говоритъ она, "дворянамъ слѣдуетъ просить о пожалованіи ихъ въ мужики, о переименованіи въ крестьянское сословіе, потому что оно пользуется такими преимуществами, какими до сихъ поръ никто не пользовался и не пользуется въ Россіи". Обращаясь собственно къ русской журналистикѣ и ея отношеніямъ къ крестьянамъ, "Вѣсть" продолжаетъ: "не будемъ уже говорить объ общемъ тонѣ большинства нашихъ газетъ, о той заботливости, съ какою онѣ старались скрывать дѣйствительное положеніе дѣлъ въ деревняхъ и селахъ, о томъ усиліи, съ какимъ желаютъ смягчать дѣйствительность въ настоящее время; укажемъ только на болѣе крупные примѣры, гдѣ ради пристрастія къ крестьянскому сословію, не колеблются высказывать требованія, нарушающія такія начала, которыя до сихъ поръ признаются основами общественнаго строя". Вообще по словамъ газеты г. Скарятина, наша журналистика "всѣ симпатіи свои обратила на сословіе крестьянъ и окружила его всею нѣжностью своего попеченія". Зависть "Вѣсти" такъ сильна, что повидимому редакція охотно согласилась бы хоть сейчасъ облечься въ армяки, отправиться пахать землю, ѣсть съ крестьянами мякину и солому вмѣсто хлѣба, лишь бы только пользоваться тою заботливостью журналистики, какую обнаруживаетъ она въ своихъ отношеніяхъ къ крестьянамъ.
Но наша журналистика дѣйствительно страдаетъ однимъ важнымъ недостаткомъ, который иногда напоминаетъ собою отношенія къ народу славянофиловъ. Этотъ недостатокъ обнаруживается преимущественно въ тѣхъ случаяхъ, когда обращаясь къ народу какъ къ извѣстной нравственной силѣ, говорятъ о немъ не какъ о принципѣ, держаться котораго обязательно для всякаго современнаго органа печати, но какъ о дѣйствительномъ явленіи, находящемся у насъ передъ глазами. Такое смѣшеніе принципа съ фактомъ можетъ привести къ тѣмъ нелѣпымъ выводамъ, которые проповѣдуютъ славянофилы. Для этой партіи, все, что происходитъ въ народѣ, должно пользоваться глубокимъ нашимъ уваженіемъ въ силу уже того, что оно происходитъ въ народѣ. Съ этой точки зрѣнія, крестьяне представляются средой до такой степени богатой естественными способностями и здравымъ смысломъ, что каждый совершаемый ими поступокъ, какъ бы онъ ни былъ безсмысленъ самъ по себѣ, непремѣнно имѣетъ въ своемъ основаніи разумное начало, или, говоря славянофильскимъ языкомъ, зерно живаго на роднаго духа. о такой теоріи, мы должны преклоняться передъ всякимъ фактомъ, даже не анализируя его, такъ какъ мы должны не учить народъ, а напротивъ сами у него учиться. Хотя въ настоящее время никто, повидимому, кромѣ самаго ограниченнаго кружка, не придерживается славянофильскихъ теорій, но нѣкоторые органы въ нѣкоторыхъ случаяхъ весьма близко подходятъ въ своей дѣятельности къ этимъ теоріямъ, и можетъ быть безсознательно впадаютъ иногда въ ихъ тонъ, говоря о народѣ. Между тѣмъ это пріемъ не только совершенно невѣрный, но и весьма вредный. Кому неизвѣстно, что крестьянская среда настоящаго времени пропитана насквозь такими недостатками, которые нужно искоренять, а никакъ не поддерживать? Кому неизвѣстно, что если современное намъ крестьянство и выдѣляетъ изъ себя ежегодно нѣсколько сотенъ умныхъ головъ, то эти головы, въ большинствѣ случаевъ, употребляютъ свои способности не на пользу той среды, изъ которой они вышли, а во вредъ ей, эксплуатируя сколько возможно необразованную и довѣрчивую массу. Кому также неизвѣстно, что интересы, какими пробавляется нашъ народъ, до такой степени мизерны, немногочисленны и немногосложны, что понять и вполнѣ исчерпать ихъ не стоитъ никакого труда. Тамъ, гдѣ нѣтъ никакого развитія, гдѣ нѣтъ условій для самостоятельной дѣятельности, гдѣ человѣку приходится жить изо дня въ день, заботясь только о кускѣ насущнаго хлѣба, тамъ не можетъ быть слишкомъ богатыхъ матеріаловъ для изученія, потому что не можетъ быть слишкомъ сложныхъ нравственныхъ отношеній. Современная экономическая наука выработала нѣсколько несомнѣнно-вѣрныхъ истинъ, которыя одинаково приложимы ко всѣмъ народамъ, находящимся на томъ матеріальномъ и умственномъ уровнѣ, на какомъ стоятъ наши крестьяне. Поэтому мы совершенно понимаемъ, если люди, заручившись этими истинами, подходятъ къ народу съ цѣлью дать ему возможность улучшить свое положеніе, образовать себя и т. п. мы понимаемъ, если общественные и литературные дѣятели заботится о практическомъ уравненіи крестьянъ со всѣми другими сословіями какъ въ умственномъ, такъ и въ экономическомъ отношеніяхъ; мы понимаемъ, если они начинаютъ восхвалять и даже ставить въ образецъ другимъ сословіямъ ту идею труда, какую выражаетъ собою наше крестьянство; но мы рѣшительно непонимаемъ, если къ народу, то есть къ крестьянамъ, начинаютъ относиться какъ къ такому-то неизсякаемому роднику благороднѣйшихъ идей, или когда хотятъ въ немъ видѣть предметъ, достойный глубочайшаго и всесторонняго изученія. Съ этого момента начинается славянофильство.