Очеркъ направленій общества и журналистики за послѣднее десятилѣтіе.-- Направленіе либеральное, и причины его недолговѣчности.-- Направленіе реакціонное.-- Причины его породившія.-- "Сѣверная Почта" о прибалтійскомъ краѣ, протесты противъ г. Аксакова и протестъ г. Стебницкаго какъ признаки ослабленія реакціи.-- Попытки взглянуть безпристрастно на дѣла западнаго края.-- Каково будетъ наступающее направленіе русскаго общества.-- По поводу отчета "магазина женскихъ издѣлій." -- Какъ мы смотримъ на "женскій вопросъ." -- Изъ судебной хроники: столкновеніе въ московскомъ окружномъ судѣ между предсѣдателемъ Арсеньевымъ и кн. Урусовымъ.-- Дѣло объ оскорбленіи г. Аскоченскимъ купца Малькова.-- Дѣло о взысканіи г. Петровымъ убытковъ съ петербургскаго оберъ-полицмейстера, генералъ-лейтенанта Трепова.
Положеніе общественнаго дѣятеля въ Россіи едва-ли не одно изъ самыхъ невыгодныхъ. Производство какой бы то ни было работы, занятіе какимъ бы то ни было промысломъ естественно предполагаютъ въ работникѣ знаніе потребностей той среды, которой онъ предлагаетъ результаты своихъ трудовъ. Но подобнаго знанія не существуетъ у общественнаго дѣятеля въ Россіи. Ему постоянно приходится сталкиваться съ такими противорѣчащими другъ другу явленіями, представляемыми нашею общественною жизнью, которыя необходимо должны поставить его втупикъ и окончательно сбить съ толку, при чемъ естественно никакого дѣльнаго знанія выработаться не можетъ. Все это подтверждается явленіями нашей періодической печати и господствующими въ ней такъ называемыми "направленіями." Мы, конечно, не будемъ говорить о газетѣ "Вѣсть," которая одна изъ всѣхъ существующихъ у насъ органовъ печати можетъ чистосердечно сказать, что знаетъ стихъ читателей, слѣдовательно и свое "общество." Но эта газета представляетъ явленіе совершенно исключительное: дѣйствуя въ пользу одного только сословія, да и то не во всемъ его объемѣ, она могла бы имѣть дѣйствительно серьезное значеніе въ такомъ только случаѣ, еслибъ въ нашей журналистикѣ существовали органы противоположнаго ей и строго опредѣленною направленія. Къ сожалѣнію, этого нѣтъ, такъ что газета "Вѣсть" представляетъ изъ себя явленіе совершенно уединенное, исключительное, неимѣющее прочной связи ни съ послѣдними реформами, ни съ характеромъ всей нашей журналистики. Сойди она завтра же со сцены -- и никто не замѣтитъ ея отсутствія, кромѣ лицъ, особенно горячо ей преданныхъ. Теперь взгляните на остальные наши журналы и газеты, неимѣющіе сословнаго характера; въ чемъ смыслъ и цѣль ихъ существованія? Мы видимъ, что нѣкоторые изъ нихъ идутъ постоянно ощупью, наудачу и нерѣдко мѣняютъ однажды принятое направленіе на совершенно ему противоположное; другіе сочинятъ себѣ какую нибудь задачу, неимѣющую въ дѣйствительности никакой основы, и начинаютъ упорно ее преслѣдовать, стараясь увѣрить и себя, и своихъ читателей, что задача эта взята прямо изъ жизни; третьи полагаютъ, что единственное достоинство печатнаго органа заключается въ честности его дѣятелей, забывая при этомъ, что честность вовсе не условливаетъ собою пониманія дѣйствительныхъ общественныхъ потребностей, и что результаты одного и того же дѣла, совершеннаго людьми одинаковой честности, но не одинаковаго развитія, могутъ быть совершенно различны; четвертые избираютъ своимъ направленіемъ какіе нибудь общіе, отвлеченные принципы, неукладывающіеся въ опредѣленныя формы и т. д. Подобныя явленія происходятъ, разумѣется, оттого, что въ самомъ обществѣ трудно уловить какія нибудь опредѣленныя направленія, потому что трудно предположить, чтобы наши печатные органы намѣренно игнорировали общественныя потребности; нѣтъ, тутъ одно изъ двухъ, или этихъ потребностей вовсе не существуетъ, или же они до такой степени неясны, что наша печать ихъ не можетъ подмѣтить. Эта неопредѣленность всего лучше выразилась въ объявленіяхъ о нѣкоторыхъ новыхъ періодическихъ изданіяхъ, предпринимаемыхъ съ будущаго года. Съ какою цѣлью намѣрены они увеличить собою число наличныхъ органовъ печати? замѣчаютъ ли они какой нибудь пробѣлъ въ нашей журналистикѣ? Сознаютъ ли, что наше общество нуждается въ такихъ изданіяхъ, какихъ до сихъ поръ не существовало? Ничего этого не видно; напротивъ, новыя изданія сомнѣваются въ своемъ успѣхѣ, и потому стараются привлечь на свою сторону подписчиковъ совершенно посторонними средствами. Мы остановимся нѣсколько на этихъ средствахъ, потому что хотя они чисто-фельетоннаго свойства, однакоже довольно рѣзко характеры чуютъ состояніе современной русской печати.
Въ Москвѣ съ декабря мѣсяца начала выходить новая газета. Не говоря ни слова о томъ направленіи, какого она намѣрена держаться, и не объясняя причинъ своего появленія на свѣтъ, новая редакція обращаетъ вниманіе будущихъ своихъ подписчиковъ на слѣдующія свои особенности: во-первыхъ, за исключеніемъ пяти или шести дней въ году, газета будетъ выходить ежедневно; во-вторыхъ, годъ считается съ января, но подписавшіеся ранѣе этого мѣсяца получаютъ нумера за декабрь нынѣшняго года безплатно, начиная съ того числа, въ которое принята будетъ подписка; въ-третьихъ, при конторѣ газеты основывается книжная торговля, распорядители которой, по условію заключенному съ редакціей, обязаны исполнять всѣ требованія но выпискѣ книгъ точно и добросовѣстно.-- Въ Петербургѣ явятся два новыхъ еженедѣльныхъ изданія; одно изъ нихъ сопровождается "совершенно независимымъ" къ газетѣ приложеніемъ "Художественный Листокъ," на который, однакожъ, подписка отдѣльно не принимается; другое, заявляя о себѣ, говоритъ, что для желающихъ представляется возможность получать эту газету безплатно; стоитъ только выписать черезъ посредство такого-то книгопродавца книгъ на 30 р.-- и газета будетъ высылаться даромъ. Приведенные нами три примѣра ясно показываютъ? что вновь возникающія изданія не надѣются на свои силы, что они являются вовсе не для удовлетворенія какой-либо общественной потребности, а совершенно случайно; поэтому они и стараются обставить свое появленіе такимъ образомъ, чтобъ хоть искуственными путями обратить на себя вниманіе публики. Это, повторяемъ, доказываетъ или то, что въ настоящее время никакихъ общественныхъ потребностей не существуетъ, или то, что ихъ не знаютъ наши литературные дѣятели.
Если мы обратимся къ тѣмъ мнѣніямъ о нашемъ обществѣ, какія высказываются почти въ одно и тоже время различными органами журналистики, то увидимъ поразительную смѣсь самыхъ несоединимыхъ противоположностей: одни находятъ, что наше общество, въ дѣломъ своемъ составѣ, въ высшей степени консервативно; другіе, напротивъ, утверждаютъ, что оно ясно выказываетъ постоянное стремленіе подвигаться впередъ, но что ему только не достаетъ необходимой иниціативы; одни радуются тому, что общество въ послѣднее время стало интересоваться всѣмъ, что въ средѣ его совершается; другіе, напротивъ, скорбятъ о томъ равнодушіи къ собственнымъ нуждамъ, какимъ отличается русское общество и т. д. Подобнаго рода противоположныя одно другому мнѣнія приходится слышать постоянно, и каждое изъ нихъ подкрѣпляется большимъ или меньшимъ количествомъ фактовъ, взятыхъ непосредственно изъ жизни. И каждое изъ этихъ мнѣній оказывается болѣе или менѣе справедливымъ. Словомъ, кто чего захочетъ искать въ нашемъ обществѣ, тотъ то и находитъ.
А между тѣмъ было время, когда наша общественная жизнь представляла такія явленія, которыя дѣйствительно имѣли вполнѣ общественный характеръ. Всѣ мы знаемъ, напримѣръ, что нѣсколько- лѣтъ назадъ, когда журналистика серьезно заговорила о важности народнаго образованія, общество приняло самое живое участіе въ дѣлѣ народныхъ школъ; когда зашла рѣчь о необходимости разумнаго образованія для женщинъ, то скоро не осталось почти ни одного губернскаго города, въ которомъ не было бы женской гимназіи; открытіе, напримѣръ, "Общества для пособія нуждающимся литераторамъ" сопровождалось такими многочисленными заявленіями сочувствія къ литературѣ нея дѣятелямъ, пожертвованія сыпались въ такомъ количествѣ, что этому движенію нельзя было не придать характера вполнѣ общественнаго; журналистика пользовалась такимъ всеобщимъ и сознательнымъ уваженіемъ, что его никакъ нельзя было считать чѣмъ-то случайнымъ, скоропреходящимъ; всякая публичная ложь и инсинуація порицались съ такимъ откровеннымъ негодованіемъ, которое невозможно было заподозрить въ неискренности или придать ему совершенно исключительный, частный характеръ. Словомъ, общество русское представляло тогда рѣзко очерченную физіономію, насчетъ характера которой не могло существовать двухъ мнѣній. Пріютомъ оно представлялось активной массой, которая не сама подчинялась всякому встрѣчному, но подчиняла себѣ другихъ.
Прошло пять-шесть лѣтъ,-- и картина совершенно измѣнилась. Прежняя добродѣтель начала считаться чуть не порокомъ; то, что прежде подвергалось единодушному порицанію, начинаетъ снова выступать на сцену и авторитетно провозглашать свои сомнительныя доблести; молчавшіе прежде органы печати заговорили, говорившіе прежде -- замолчали. Все стало дѣлаться какъ-то на выворотъ, отрицая и порицая недавно минувшее; настала пора -- не утомленія (это бы еще ничего, это бы свидѣтельствовало, по крайней мѣрѣ, о живучести общественнаго организма), а пора озлобленной ломки того, что еще недавно было насаждено и не успѣло дать никакихъ видимыхъ результатовъ. Въ обществѣ началась крутая и суровая реакція, въ подробности которой входить еще слишкомъ рано. Но подобное превращеніе, совершившееся въ такое короткое время, невольно вызываетъ всякаго на размышленіе: что же это такое? гдѣ же настоящія, дѣйствительныя симпатіи нашего общества? увлекалось-ли оно тогда, пять-шесть лѣтъ назадъ, или увлекается теперь? Теперь или тогда было оно болѣе похожимъ на самого себя?
Припоминая общій характеръ конца пятидесятыхъ годовъ, нельзя не обратить вниманія на то, что эти годы предшествовали манифесту 19 февраля, положившему начало великой соціальной реформѣ въ нашемъ отечествѣ. Общество было совершенно не подготовлено къ тому, что его въ скоромъ времени ожидало. Дѣло подготовленія взяла на себя наша періодическая печать, въ лицѣ лучшихъ ея представителей. Правительство ясно сознавало, что направленіе тогдашней журналистики совершенно совпадало съ его ближайшими видами, и потому не препятствовало довольно свободно проявляться этому направленію. Такимъ образомъ, оно несло въ себѣ двоякаго рода силу: силу таланта и мысли литературныхъ дѣятелей и силу отрицательнаго покровительства со стороны высшихъ властей; отсюда -- сила того вліянія, какое оно имѣло съ одной стороны на молодое поколѣніе, съ другой -- на всю массу читающаго общества. Нетрудно понять, какимъ образомъ дѣйство пало это направленіе на публику; нельзя сказать, чтобы она ясно понимала все то, о чемъ говорила журналистика, потому что послѣдняя стояла во всякомъ случаѣ несравненно выше первой; но если публика не могла основательно ознакомиться съ частностями новаго направленія, за то вполнѣ усвоила себѣ общій его характеръ; публика чувствовала, что готовится нѣчто новое, до тѣхъ поръ невиданное и неслыханное, что печать усвоиваетъ себѣ тонъ самостоятельный, самоувѣренный -- и мало но малу начала безсознательно подчиняться этой силѣ, имѣвшей основаніе въ той реформѣ, которая со дня на день ожидала своего осуществленія въ жизни; это новое направленіе дѣйствительно имѣло въ себѣ что-то деспотически-обаятельное для всякаго; но это былъ деспотизмъ нравственной силы, которая глубоко дѣйствуетъ только на людей свѣжихъ, неиспорченныхъ, какими и была дѣйствительно молодая часть нашего читающаго общества.
Теперь естественно представляется слѣдующій вопросъ: почему же результаты этого направленія, такъ гармонировавшаго съ правительственными реформами, не успѣли проявиться вполнѣ, а какъ-то заглохли и исчезли большею частію безслѣдно? Положимъ, та часть общества, которую крестьянская реформа застала уже въ немолодыхъ лѣтахъ, могла впослѣдствіи одуматься отъ своего временнаго увлеченія и пойдти по прежней дорогѣ; но что же сталось съ болѣе молодою частью, которая, конечно, принимала ближе къ сердцу тогдашнее направленіе и живѣе ему сочувствовала? Что она сдѣлала въ эти пять-шесть лѣтъ, по прошествіи которыхъ она естественно стала болѣе прочно въ обществѣ? Отвѣчая на этотъ вопросъ, мы по необходимости должны замѣтить, что направленіе, о которомъ мы говоримъ, имѣло довольно значительные недостатки, неразлучные, впрочемъ, съ того ролью, которую ему приходилось играть въ обществѣ: оно только развивало читателей давая имъ при этомъ слишкомъ мало знаній, и предполагало эти знанія существующими, когда ихъ на самомъ дѣлѣ вовсе не существовало. Поэтому многіе смотрѣли на новое направленіе слишкомъ неправильно, относились къ нему слишкомъ легко, наивно предполагая, что все его отличіе отъ прежнихъ заключается въ одной внѣшней сторонѣ, что стоитъ только сказать: "я послѣдователь такого-то направленія," чтобъ быть дѣйствительнымъ его послѣдователемъ, Подобные взгляды и произвели то, что въ сужденіяхъ такихъ послѣдователей явилась поверхностность, которая впослѣдствіи не могла устоять передъ напоромъ противоположныхъ воззрѣній, подкрѣпленныхъ болѣе основательнымъ знаніемъ фактовъ жизни.
Крестьянская реформа совершилась. Напряженное состояніе общества было удовлетворено чтеніемъ манифеста 19 февраля 1861 года. Многіе, и даже большая часть людей, сочувствовавшихъ новому направленію, рѣшили, что дѣло выиграно. Началось практическое осуществленіе началъ, провозглашенныхъ манифестомъ 19 февраля. Открылась дѣятельность мировыхъ посредниковъ, ихъ съѣздовъ и губернскихъ по крестьянскимъ дѣламъ присутствій; пошли разверстанія угодій, уставныя грамоты, добровольное и обязательное соглашенія. Спрашиваемъ теперь, кто изъ лицъ, такъ горячо сочувствовавшихъ крестьянской реформѣ, знакомъ хотя сколько нибудь съ "Положеніемъ о крестьянахъ" -- кто, кромѣ, разумѣется, мировыхъ посредниковъ, да нѣкотораго числа помѣщиковъ? Кто, кромѣ этихъ же самыхъ лицъ, слѣдилъ за тѣмъ, какъ осуществлялся въ жизни манифестъ 19 февраля? Кто можетъ отвѣтить на нашъ вопросъ, въ какомъ положеніи находится крестьянское дѣло въ настоящую минуту? Кто отвѣтитъ намъ, если мы спросимъ, почему "Положеніе о крестьянахъ" въ однихъ мѣстахъ примѣнялось болѣе или менѣе успѣшно, чѣмъ въ другихъ; въ чемъ заключались причины тѣхъ многочисленныхъ столкновеній между помѣщиками, крестьянами и мировыми посредниками, о которыхъ въ свое время заявлялось иногда въ газетахъ? Смѣло утверждаемъ, что никто. Кромѣ мировыхъ посредниковъ и нѣкотораго числа помѣщиковъ, врядъ-ли можно насчитать сотню или двѣ людей въ цѣлой Россіи, которые имѣли бы ясное понятіе о положеніи этого громаднаго и важнѣйшаго для насъ вопроса. Понятно, такимъ образомъ, что изъ этого слѣдуетъ то, что люди, такъ горячо сочувствовавшіе крестьянской реформѣ, или сочувствовали ей только на словахъ, по модѣ, или же ожидали отъ нея сразу такихъ блестящихъ результатовъ, что ихъ постигло разочарованіе, когда они увидѣли, что результаты не могли соотвѣтствовать ихъ ожиданіямъ. На разочарованіемъ естественно послѣдовало охлажденіе къ дѣлу.
Съ это же время началось охлажденіе общества и къ литературѣ, которая въ предшествующіе годы пріобрѣла такой громадный авторитетъ. Литература на первыхъ порахъ пробовала перенести вопросъ изъ области чувства въ область знанія и начала слѣдить довольно подробно за тѣмъ, какъ примѣнялась крестьянская реформа къ жизни. Это показалось публикѣ слишкомъ скучнымъ, неинтереснымъ -- и она отвернулась отъ журналистики. Крестьянскій вопросъ былъ уже пережитъ чувствомъ, безъ посредства знанія, возвращаться къ которому теперь уже было несвоевременно.