Какъ естественное продолженіе крестьянской реформы явились земскія учрежденія. Открытіе земскихъ собраній и управъ хотя и сопровождалось постоянно горячими благожеланіями со стороны печати, но публикѣ уже и они казались мало интересными. Правда, много способствовало то обстоятельство, что земскія учрежденія вводились во время польскаго возстанія, которое обращало на себя вниманіе всего общества. Тѣмъ не менѣе на первыхъ порахъ публика стала довольно усердно посѣщать собранія гласныхъ: но узнавъ, что они толкуютъ о раскладкахъ податей, о починкѣ дорогъ и мостовъ, изрѣдка о школахъ, словомъ о предметахъ мало интересныхъ, перестала ими заниматься. Это равнодушіе, увеличиваясь все больше и больше, дошло, наконецъ, до того, что въ скоромъ времени проникло даже въ среду самихъ гласныхъ, многіе изъ которыхъ стали смотрѣть на земскія учрежденія какъ на вещь, нестоющую особеннаго вниманія. Ихъ поддерживало пока еще то, что журналистика принимала довольно замѣтное участіе въ дѣятельности земскихъ собраніи, печатая подробные отчеты о засѣданіяхъ, рѣчи гласныхъ, отчеты о преніяхъ, протоколы засѣданій и т. п. Когда же издано было Высочайшее повелѣніе о томъ, что протоколы земскихъ собраніи могутъ появляться въ печати только съ утвержденія мѣстныхъ губернскихъ начальствъ -- равнодушіе гласныхъ къ принятой на себя обязанности дошло до крайнихъ предѣловъ. Въ послѣднее время въ газетахъ часто стали появляться извѣстія подобнаго рода. Напримѣръ, въ Ананьевѣ было открыто 13 сентября уѣздное собраніе. Въ первое засѣданіе изъ 38 гласныхъ явилось только 15, такъ что предсѣдатель управы принужденъ быль гласно заявить о равнодушіи земскихъ дѣятелей къ общественному дѣлу. Во избѣжаніе подобныхъ случаевъ на будущее время, собраніе нашло себя вынужденнымъ постановить слѣдующее: "сдѣлать для гг. гласныхъ обязательнымъ, чтобъ тѣ изъ нихъ, которые почему нибудь не могутъ явиться въ собраніе, извѣщали управу за мѣсяцъ до дня, назначеннаго для открытія собранія. Управа, получивъ эти заявленія, если найдется ихъ столько, что не можетъ состояться собраніе, приглашаетъ кандидатовъ, а заявленія представляетъ въ собраніе, въ первый день его открытія. Допущенныхъ къ засѣданію кандидатовъ на мѣсто гласныхъ, причина неявки которыхъ будетъ признана неуважительною, предполагается оставлять гласными до окончанія выборнаго срока". 28 сентября назначено было открытіе самарскаго земскаго собранія; но въ этотъ день открытіе не могло состояться за неприбытіемъ въ засѣданіе и одной трети всѣхъ гласныхъ, числящихся но спискамъ". "Стали ждать ихъ, говоритъ корреспондентъ Голоса, по безуспѣшно: болѣе тринадцати человѣкъ не явилось. Поэтому предсѣдатель объявилъ, что открытіе собранія откладывается до 29 сентября. На слѣдующій день явились другія личности изъ гласныхъ, но за то не пришли нѣкоторыя изъ тѣхъ, которыя были вчерашній день -- и опять не состоялось законнаго числа членовъ, и опять собраніе было распущено до завтра. Но въ этотъ же день приняты мѣры къ тому, чтобъ и въ третій разъ не разочароваться. Члены уѣздной земской управы, ближайше заинтересованные въ дѣлѣ, принялись хлопотать о составленіи надлежащаго комплекта членовъ къ открытію собранія для того, чтобъ приготовленныя ими дѣла не оставались до чрезвычайнаго или до слѣдующаго очереднаго собранія; одинъ изъ нихъ лично поѣхалъ приглашать гласныхъ отъ города и нѣкоторыхъ отъ крупныхъ землевладѣльцевъ. Наконецъ, 30 сентября гласные явились въ числѣ 22 (полный комплектъ 59, слѣдовательно едва дотянули до требуемаго закономъ числа гласныхъ) и открытіе, наконецъ, совершилось. 1-го ноября открылись засѣданія херсонскаго губернскаго земскаго собранія. "С.-Петербургскія Вѣдомости" говорятъ, что херсонскіе гласные съѣзжались нѣсколько разъ и прежде 1 числа, но собраніе не могло состояться по недостаточному числу наличныхъ гласныхъ. Такимъ образомъ мы видимъ, что равнодушіе и небрежность гласныхъ въ исполненіи принятыхъ на себя обязанностей есть явленіе далеко не случайное, и повторяется во многихъ мѣстахъ въ одной и той же формѣ. Что касается херсонскаго земства, то оно такъ озабочено этимъ печальнымъ явленіемъ, что назначило особую комиссію "для обсужденія вопроса о причинахъ, имѣющихъ вліяніе на отсутствіе значительнаго числа гласныхъ". Между тѣмъ роль земскихъ учрежденій, по крайней мѣрѣ, въ народномъ хозяйствѣ, чрезвычайно велика, и потому равнодушіе къ нимъ не только общества, но даже самихъ гласныхъ, будетъ, конечно, имѣть очень плачевныя послѣдствія для общества.
Такимъ образомъ, отъ усиленной дѣятельности, отъ мгновеннаго оживленія общество мало по малу стало переходить къ полному равнодушію. Но тутъ произошло польское возстаніе, которое снова оживило массу, по уже въ противоположномъ смыслѣ. Журналистика, на этотъ разъ уже въ лицѣ "Московскихъ Вѣдомостей", снова пріобрѣла необыкновенное вліяніе на общество; многіе буквально повторили тирады, цѣликомъ выхваченныя изъ передовыхъ статей гг. Каткова и Леонтьева; люди противоположнаго образа мыслей сочли за лучшее совсѣмъ замолчать -- и, разумѣется, прекрасно сдѣлали, потому что ихъ никто не сталъ бы слушать, какъ не слушали "Московскихъ Вѣдомостей" нѣсколько лѣтъ передъ тѣмъ. Началось всеобщее гоненіе противъ всего, что было утверждено предшествующимъ временемъ; общество усиленно искало въ своей средѣ тѣхъ враговъ, которыхъ указывали ему "Московскія Вѣдомости" и, разумѣется, находило ихъ безъ особеннаго труда. Едва только начало успокоиваться это неестественно-сильное движеніе -- произошло событіе 4 апрѣля, давшее новый поводѣ московской прессѣ забить всеобщую тревогу. Подозрительность общества росла съ часу на часъ, проявляясь въ самыхъ разнообразныхъ формахъ, достигая самыхъ неестественныхъ размѣровъ. Молодые люди, не въ чемъ неповинные, цѣлыми десятками бросали службу въ провинціи и уѣзжали спасаться въ Петербургъ, предпочитая бѣдную столичную жизнь обезпеченной жизни въ провинціи, гдѣ спокойное существованіе становилось невозможнымъ, и гдѣ на нихъ открыто указывали пальцами.
Было ли въ этомъ движеніи что нибудь неестественное? Что касается до насъ, то мы его считаемъ вполнѣ естественнымъ, логично вытекающимъ изъ предшествовавшихъ обстоятельствъ. Мы говорили выше, что движеніе конца пятидесятыхъ и начала шестидесятыхъ годовъ было совершенно исключительное, вызванное особыми условіями; притомъ же это движеніе происходило во имя отвлеченныхъ началъ, провозглашенныхъ манифестомъ 19 февраля, которыя казались привлекательными въ своемъ общемъ, принципномъ видѣ, но которыя показались обществу скучными въ примѣненіи къ жизни. Ясно, что такое настроеніе, долго продолжаться не могло; слишкомъ быстрое движеніе общества въ одну сторону -- движеніе, не основанное на глубокомъ знаніи жизни -- должно было замѣниться такимъ же сильнымъ движеніемъ въ сторону противоположную; какъ то, такъ и другое было основано на чувствѣ, на увлеченіи, какъ въ томъ, такъ и въ другомъ было много крайностей, какъ то, такъ и другое не могло продолжатся слишкомъ долго, потому что не было основано на знаніи фактовъ. Изчезло движеніе, возбужденное манифестомъ 19 февраля, по изчезло и движеніе, возбужденное польскимъ возстаніемъ и другими, современными ему, событіями. Изчезли съ поля журналистики литературные дѣятели того времени, но точно также изчезли (если не на самомъ дѣлѣ, то по крайней мѣрѣ потерею своею авторитета) и дѣятели 1863--66 годовъ. Въ самомъ дѣлѣ, что такое теперь (/Московскія Вѣдомости?" Онѣ представляютъ самое печальное явленіе, невольно возбуждающее чувство состраданія, не больше. Онѣ по необходимости выдохлись и потеряли все свое вліяніе. Онѣ даже не находятъ предметовъ для бесѣдъ съ читателями и обращаютъ преимущественно вниманіе на иностранную политику, иногда очень неловко связывая ее съ русской. Правда, осталась газета "Вѣсть", но она, какъ мы сказали выше, имѣетъ особенный кругъ читателей, представляя собою интересы исключительно крупныхъ землевладѣльцевъ; въ обществѣ же она не имѣетъ ровно никакого вліянія.
Такимъ образомъ, мы дошли мало-по-малу до полнаго обезличенія. По крайней мѣрѣ, изъ литературныхъ дѣятелей никто не можетъ по совѣсти сказать, съ какого рода публикой, съ какого рода убѣжденіями приходится ему теперь имѣть дѣло. Всѣ идутъ ощупью, стараясь обратить на себя вниманіе какими нибудь особенно рѣзко бросающимися въ глаза выходками, преимущественно такъ называемаго "патріотическаго" свойства. Патріотизмъ сталъ любимой темой нѣкоторыхъ нашихъ публицистовъ, и началъ, наконецъ, заходить такъ далеко, что даже правительство нашлось вынужденнымъ вмѣшаться въ дѣло. Когда былъ конченъ польскій вопросъ и притуплены перья но поводу различныхъ способовъ обрусѣнія западнаго края, газеты обратили свое вниманіе на при-балтійскихъ нѣмцевъ. Доказывалось, что нѣмцы въ этомъ краѣ должны быть сдѣланы безусловно русскими, причемъ пускались въ ходъ самые неприличные пріемы. Особенно отличались на этомъ поприщѣ "Москва", "Московскія Вѣдомости" и "Голосъ". Прикрываясь идеей народности и желаніемъ защищать русскіе интерессы, эти газеты начали, но словамъ офиціальной статьи органа министерства внутреннихъ дѣлъ, "возбуждать неосновательныя подозрѣнія и распространять неосновательныя нарѣканія". По поводу этихъ нарѣканій правительство принуждено было заявить, что оно не относится съ пренебреженіемъ къ тому, что дорого для той или другой части населенія но историческимъ условіямъ и формамъ его гражданскаго и общественнаго образованія", "что оно, не стремится къ принудительному сглаживанію всѣхъ оттѣнковъ и не имѣетъ въ виду безразличнаго уничтоженія всѣхъ особенностей края", и т. п. "Возбужденіе племенной непріязни, заключаетъ органъ министерства внутреннихъ дѣлъ, систематическое порицаніе завѣщанныхъ временемъ и временемъ освященныхъ особенностей, упорное заявленіе подозрѣній и недовѣрія, и всякое усиліе возстановить одинъ классъ общества противъ другого или одну частъ населенія противъ другой, прямо противоречатъ кореннымъ началамъ государственнаго единства. Вредныя послѣдствія подобнаго направленія несомнѣнны. Оно предусмотрѣно и возбранено закономъ 6 апрѣля 1865 года, и правительство исполнитъ лежащую на немъ обязанность примѣненія и охраненія силы этого закона". Такимъ образомъ наши публицисты должны теперь понять, что они зашли слишкомъ далеко, и что литературные пріемы, терпимые во времена исключительныя, совсѣмъ непригодны для настоящаго времени, когда для государства и народа никакой и ни откуда опасности не предвидится. Но что же имъ теперь дѣлать и чѣмъ заниматься? Это вопросъ, на который пускай отвѣчаютъ они сами. Вѣроятнѣе всего, что они начнутъ прилагать свои любимые пріемы къ отдѣльнымъ, частнымъ личностямъ, какъ это сдѣлалъ недавно г. Аксаковъ, редакторъ газеты "Москва". Впрочемъ, это фактъ на столько интересный, что о немъ стоитъ поговорить подробнѣе.
Дѣло происходило слѣдующимъ образомъ: профессоръ харьковскаго университета Каченовскій, занимающій кафедру международнаго права, читая однажды лекцію, коснулся въ ней славянскаго съѣзда Въ Москвѣ. Высказывая свой взглядъ на характеръ и значеніе этого съѣзда, профессоръ замѣтилъ, между прочимъ, что славянофилы придали этому съѣзду характеръ политическій, что на этомъ съѣздѣ бы.ю.выражено довольно ясное желаніе прибрать славянъ къ рукамъ и прорывалось стремленіе къ гегемоніи надъ славянствомъ и т. п. Какой-то услужливый корреспондентъ, сообщая въ редакцію "Москвы" объ этой лекціи, совершенно извратилъ слова профессора, увѣряя, будто онъ въ такихъ выраженіяхъ передалъ свое мнѣніе о славянскомъ съѣздѣ: "Это искусственное подогрѣваніе -- дѣло шайки славистовъ, вызвавшихъ для чего-то и какихъ-то славянъ на чужія деньги", и проч. Г. Аксаковъ, какъ видно, на столько обидѣлся названіемъ сочувственныхъ ему людей "шайкой славистовъ", что не только счелъ себя вправѣ напечатать въ своей газетѣ ничѣмъ не провѣренное извѣстіе о лекціи университетскаго профессора, по даже прицѣпилъ къ нему свое собственное замѣчаніе; "конечно, прибавляетъ г. Аксаковъ, каждому вольно говорить и думать, что ему угодно; но мы полагаемъ, что человѣку съ такимъ образомъ мыслей и съ такою его наклонностью пропагандировать -- мѣсто не на кафедрѣ русскаго университета, а въ редакціи вѣнской газеты Neue freie Presse, или Dzieimik Poznanski или мадьярской газеты Hirnok, или же какого либо офиціальнаго органа правительства его величества падишаха. Хороша должна быть и публика, заключаетъ г. Аксаковъ, этого университетскаго города: наполняя аудиторію въ числѣ трехсотъ человѣкъ, она спокойно допустила такое публичное оскорбленіе нашимъ бывшимъ гостямъ, такое наглое осмѣяніе самыхъ святыхъ и чистыхъ братскихъ чувствъ, связывающихъ съ Россіей единовѣрные и единоплеменные ей народы". Прочитавши этотъ отзывъ въ газетѣ г. Аксакова, мы не обратили на него ровно никакого вниманія, потому что онъ нисколько не показался намъ выходящимъ изъ ряду какъ обыкновенныхъ привычекъ г. Аксакова, такъ и общихъ обычаевъ, которыхъ держалась въ послѣдніе три-четыре года русская періодическая печать. Въ самомъ дѣлѣ, что же въ немъ особеннаго? Человѣкъ, высказавшій съ кафедры мнѣніе, несогласное съ мнѣніемъ господствующей въ литературѣ партіи, обзывается государственнымъ измѣнникомъ. Да развѣ это первый случай въ подобномъ родѣ? Развѣ не обвинялись тою же газетой гг. Кулишъ и Костомаровъ въ государственныхъ преступленіяхъ за свои личныя мнѣнія? Развѣ не преслѣдовала она подобными же обвиненіями тѣхъ гласныхъ въ земскихъ собраніяхъ, которые не соглашались предоставить народное образованіе исключительно въ руки духовенства? Развѣ трудно найдти чуть не въ каждомъ ея нумерѣ хоть по одному факту въ подобномъ родѣ? И однакожь, всѣ эти факты проходили безслѣдно, а изъ отзыва г. Аксакова о профессорѣ Каченовскомъ сдѣлали цѣлую исторію. Въ "С.-Петербургскихъ Вѣдомостяхъ" появилось сразу два протеста противъ выходки г. Аксакова; протесты эти были присланы изъ Харькова; къ нимъ присоединилась и сама редакція "С.-Петербургскихъ Вѣдомостей ", предпославшая этимъ протестамъ особую передовую статью; наконецъ, харьковскіе студенты уполномочили одного изъ своихъ товарищей послать протестъ и къ г. Аксакову, который и напечаталъ его въ своей газетѣ, вслѣдъ за статьей, гдѣ онъ объявляетъ всѣ эти протесты нелѣпыми, и гдѣ заявляетъ, что они нисколько не заставили его "раскаяться въ своихъ словахъ и взять хоть одно изъ нихъ назадъ". Такая послѣдовательность, разумѣется, весьма похвальна въ г. Аксаковѣ, и мы искренно желали бы, чтобы онъ оставался такимъ же и до конца дней своихъ. Мы уважаемъ послѣдовательность, потому что при ней труднѣе заблуждаться и обманываться публикѣ.
Но однако чѣмъ же можно объяснить появленіе протестовъ, о которыхъ мы только-что говорили? Почему они не появлялись по поводу подобныхъ же выходокъ въ теченіе послѣднихъ трехъ-четырехъ лѣтъ, и стали появляться теперь? Это можно объяснить только тѣмъ, что общество начинаетъ приходить въ нѣсколько болѣе нормальное положеніе, что ему надоѣли тѣ постоянныя и безчисленныя инсинуаціи, которыми отличалась русская печать послѣдняго времени, что оно начинаетъ снова чувствовать потребность общественной правды, отсутствіемъ которой страдала русская журналистика послѣднихъ лѣтъ. Это наше предположеніе подтверждается еще слѣдующимъ случаемъ. Вѣроятно, многимъ извѣстно о существованіи господина Стебницкаго. Это -- писатель, отличавшійся нѣкогда горячимъ сочувствіемъ ко всему честному, какъ въ литературѣ, такъ и въ жизни. Не знаемъ, какія именно обстоятельства заставили его потомъ спуститься до написанія романа "Некуда", наполненнаго личностями и имѣвшаго цѣлью бросить грязью въ молодое поколѣніе. Въ нѣкоторыхъ газетахъ появились тогда подробные разборы этого романа, а одна изъ газетъ особенно сильно нападала на г. Стебницкаго, обвиняя его въ инсинуаціяхъ. Г. Стебницкій величественно отмалчивался, будучи, вѣроятно, убѣжденъ, что подобныя нападки вполнѣ соотвѣтствовали его желаніямъ. Но вотъ прошло съ тѣхъ поръ около трехъ лѣтъ. Г. Стебницкій пишетъ драму "Расточитель", которую и ставитъ на сцену. Въ одной небольшой газеткѣ, именно въ "Петербургскомъ Листкѣ," появилась но этому поводу замѣтка, въ которой говорилось, между прочимъ, слѣдующее: "г. Стебницкій давно уже знакомъ читающей публикѣ эксцентричностью, чтобы не сказать болѣе, своихъ воззрѣній. Въ былыя времена онъ, не краснѣя, взваливалъ на извѣстное общество столичныхъ молодыхъ людей небывалыя вины и созидалъ инсинуаціи, лишенныя и логики, и еще болѣе дорогой черты -- человѣческаго достоинства." Казалось бы, что тутъ можетъ быть особенно оскорбительнаго для г. Стебницкаго? Вѣдь не протестовали же гг. Катковъ, Аксаковъ, Краевскій, Скарятинъ и т. п., которыхъ г. Стебницкій называетъ "уважаемыми редакторами," не протестовали они противъ подобнаго же рода обвиненіи, сыпавшихся на ихъ главы, а напротивъ, ставили ихъ себѣ въ заслугу; не протестовалъ, повторяемъ, и самъ г. Стебницкій, когда въ "С. Петербургскихъ Вѣдомостяхъ" печатались статьи по поводу его романа; а теперь вдругъ онъ счелъ нужнымъ протестовать. "Объявляю, говоритъ г. Стебницкій, что никогда не было такихъ былыхъ временъ, когда бы я взваливалъ на извѣстное общество столичныхъ молодыхъ людей небывалыя вины, а также нѣтъ человѣка въ мірѣ, который могъ бы доказать, что я когда нибудь созидалъ инсинуаціи, лишенныя и логики, и еще болѣе дорогой черты -- человѣческаго достоинства. Вслѣдствіе того я имѣю полное право, которымъ и пользуюсь, назвать распространеніе такого ложнаго на мой счетъ слуха, легкомысленною, а можетъ быть и злонамѣренною ложью." Желаніе г. Стебницкаго возстановить свою литературную репутацію идетъ такъ далеко, что онъ проситъ перепечатать свой протестъ, появившійся въ "Голосѣ," въ семи другихъ газетахъ, забывая, вѣроятно, что замѣтка "Петербургскаго Листка" нигдѣ не была перепечатана и что, слѣдовательно, совершенно достаточно было помѣстить протестъ именно только въ одной этой газетѣ. Мы и е знаемъ, на чемъ собственно основанъ этотъ протестъ. Имѣлъ ли въ виду г. Стебницкій, печатая его, буквальныя выраженія "Петербургскаго Листка", то есть не нравится ли ему выраженіе извѣстное общество столичныхъ молодыхъ людей", когда можетъ быть, по мнѣнію г. Стеблицкаго. это общество вовсе неизвѣстно; считаетъ ли онъ для себя обиднымъ мнѣніе, что его инсинуаціи были лишены логики, когда они казались г. Стебницкому совершенно логичными -- это, повторяемъ, намъ неизвѣстно. Во всякомъ случаѣ невольно обращаетъ на себя вниманіе тотъ фактъ, что г. Стебницкій счелъ нужнымъ протестовать, оправдываться отъ такихъ обвиненій, которыя еще очень недавно вовсе не считались оскорбительными.
Многіе, быть можетъ, подумаютъ, что мы увлекаемся, приписывая тремъ вышеприведеннымъ фактамъ такое значеніе, какого они на самомъ дѣлѣ не имѣютъ. Дѣйствительно, болѣе крупныхъ фактовъ у насъ въ настоящее время еще нѣтъ; но мы все-таки полагаемъ что и приведеннымъ нами нельзя не придавать нѣкотораго значенія. Съ одной стороны, псевдо-патріотизмъ нѣкоторыхъ нашихъ органовъ печати, тяготѣвшихъ надъ обществомъ въ послѣднее время, дошелъ до громадныхъ размѣровъ, съ другой -- изъ среды самого общества являются попытки обуздать слишкомъ забывшихся публицистовъ; наконецъ, одинъ изъ этихъ публицистовъ начинаетъ обижаться тѣмъ, чѣмъ онъ прежде гордился и публично отрѣкаться отъ своихъ заслугъ въ этомъ родѣ. Подобные факты невольно обращаютъ на себя вниманіе. Впрочемъ, есть и нѣкоторые другіе признаки, но которымъ можно заключать, что вліяніе московской прессы, державшей русское общество въ постоянномъ страхѣ, если не прошелъ, то замѣтно начинаетъ проходить. Дѣйствительно, "Московскія Вѣдомости" ясно сознаютъ уже свое безсиліе; они высказали все, что могли высказать; ихъ ближайшіе послѣдователи въ журналистикѣ испытываютъ туже участь; петербургская газета "Вѣсть" обращала сперва на себя всеобщее вниманіе тѣми конечными цѣлями, къ которымъ она, очевидно, стремилась, но которыхъ не высказывала прямо; теперь и она договорилась до конца, заявивъ въ разныхъ нумерахъ послѣдняго мѣсяца, что по ея глубокому убѣжденію "несостоятельность земскихъ учрежденій заключается преимущественно въ ихъ демократическомъ характерѣ -- характерѣ, несоотвѣтствующемъ ни нравамъ, понятіямъ, и привычкамъ большинства русскихъ, ни вообще русскому общественному и государственному строю;" что "дворянскія собранія выражаютъ дѣйствительное мнѣніе русскаго земства гораздо ближе, чѣмъ земскія собранія," что въ нашихъ тюрьмахъ содержаніе арестантовъ должно быть ухудшено, потому что теперешняя арестантская пища, какъ она ни плоха, все-таки лучше крестьянской, вслѣдствіе чего тюрьма въ глазахъ крестьянина теряетъ устрашающій характеръ; что тѣлесное наказаніе есть наиболѣе дѣйствительное средство исправленія русскаго мужика; что мировые судьи, разбирая дѣла между помѣщиками и крестьянами, всегда должны помнить, что чувство чести у тѣхъ и другихъ развито весьма различно, и что если, напримѣръ, образованный человѣкъ оскорбитъ дѣйствіемъ необразованнаго, то къ этому случаю нужно относиться снисходительнѣе, чѣмъ къ тому, когда подобное столкновеніе произойдетъ наоборотъ. Все это уже высказано прямо, откровенно, наразные лады. Что же можетъ еще сказать газета "Вѣсть?" Очевидно, она по необходимости начнетъ повторяться, и лишится, вѣроятно, сочувствія даже многихъ изъ тѣхъ лицъ, которыя ей сочувствовали до послѣдняго времени.
Потребность освободиться, наконецъ, изъ-подъ давленія того гнета, который такъ долго тяготѣлъ надъ русскою жизнью и мыслью,чувствуется уже на столько сильно, что въ газетахъ стали появляться статьи, пробующія взглянуть безпристрастно на дѣла западнаго края,-- того самого края, о которомъ еще недавно не могли существовать двухъ мнѣній, безъ того, чтобы одно изъ нихъ не было названо измѣнническимъ. Авторъ цѣлаго ряда "Виленскихъ писемъ", печатающихся въ "С. Петербурскихъ Вѣдомостяхъ", говоря о той мглѣ, которая покрывала до сихъ поръ дѣла западнаго края, слѣдующимъ образомъ объясняетъ причины, по которымъ невозможна была безпристрастная оцѣнка тамошнихъ дѣлъ: "наша журналистика, говоритъ онъ, вмѣсто того, чтобы изучать этнографическіе оттѣнки разныхъ мѣстностей Россіи, окрасила всю карту Россіи двумя цвѣтами, цвѣтомъ благонадежности и благонамѣренности и цвѣтомъ неблагонадежности и измѣны. Любопытно взглянуть на эту карту. Вы ошибетесь, если вообразите, что обширныя мѣстности, обитаемыя великорусскимъ племенемъ, окрашены густымъ цвѣтомъ благонадежности: самыя густыя, но крохотныя пятна лежатъ только надъ Москвою, надъ половиной Вильни и Кіева, надъ кусочкомъ Петербурга, да едва замѣтными крапинками въ другихъ мѣстностяхъ. Иначе расположены цвѣта неблагонадежности и измѣны. Прежде всего неблагонадеженъ почти весь Петербургъ: въ немъ былъ жондъ народовый, въ немъ служилъ Огризко, въ немъ живутъ полонофилы, въ немъ вѣчно парализуются мѣры, которыхъ практическое примѣненіе испытано въ Москвѣ; потомъ неблагонадеженъ Харьковъ, гдѣ есть профессоръ, не восторгающійся Москвою, не можетъ быть благонадежна и Казань, гдѣ университетъ что-то молчитъ и не заявляетъ о своей солидарности съ московской журналистикой; не могутъ быть вполнѣ благонадежными и другіе университеты, начиная отъ московскаго и кончая кіевскимъ, ибо, если даже профессоры, какъ г. Погодинъ, выдѣляетъ себя изъ московской журнальной опеки, то можно ли быть увѣреннымъ въ тѣхъ, которые не состоятъ сотрудниками московскихъ редакторовъ; неблагонадежны больше чѣмъ на половину и другіе города, особенно сѣверные и южные; неблагонадежны всѣ господа отъ А до Z, ибо они читаютъ и другія газеты." Всѣ согласятся съ нами, что подобнымъ, хотя и весьма скромнымъ образомъ, никто не рѣшился бы изъясняться какой ни будь годъ назадъ. Только слишкомъ сильная потребность высказаться и стать, наконецъ, на безпристрастную точку зрѣнія, только ясно сознаваемая увѣренность, что недавній гнетъ значительно ослабѣлъ, могла заставить виленскаго корреспондента петербургскаго изданія взлянуть съ этой стороны на положеніе дѣлъ въ западномъ краѣ. А это уже много значитъ.
Дѣйствительно, давно ли мы были свидѣтелями того печальнаго времени, когда ко всему, что говорилось или дѣлалось, прикладывалась одна только мѣрка благонамѣренности и измѣны. Если бы вы вздумали тогда самымъ спокойнымъ тономъ и съ полнымъ желаніемъ добра своему народу высказывать мнѣнія, несогласныя съ господствующими въ московской прессѣ -- вы сейчасъ же обзывались измѣнникомъ или человѣкомъ, по меньшей мѣрѣ, опаснымъ. Вы самымъ искреннимъ образомъ желали употребить свои средства на дѣло народнаго образованія -- въ васъ заподозрѣвали вредныя намѣренія; вы въ видахъ облегченія своихъ неимущихъ крестьянъ отдавали имъ ненужную вамъ землю васъ обзывали соціалистомъ, коммунистомъ, агитаторомъ; вы хотѣли взять школу изъ рукъ священника, не чувствующаго въ себѣ педагогическихъ наклонностей -- вы становились матеріалистомъ, посягающимъ на лучшія симпатіи народа: вы высказывали мысль, что для южнаго населенія Россіи было бы полезно ввести первоначальное образованіе на мѣстномъ нарѣчіи -- въ васъ видѣли опаснаго сепаратиста; если вы, нуждаясь сами въ средствахъ къ жизни, хлопотали о томъ, чтобъ жена наша получила возможность заработывать сколько ни будь денегъ своимъ трудомъ -- въ ней и въ васъ видѣли опасныхъ нигилистовъ. Словомъ, не могли вы сдѣлать ни одного движенія, чѣмъ нибудь выходящаго изъ ряду, чтобъ не обратить на себя вниманіе журнальныя?" соглядатаевъ и не прослыть безнравственнымъ или вреднымъ человѣкомъ. Теперь, конечно, рано еще исчислять убытки, нанесенные подобнымъ направленіемъ нашему общественному развитію, нашему народному образованію и хозяйству. Цифра этихъ убытковъ -- во всякомъ случаѣ громадная -- обнаружится лишь впослѣдствіи, когда изчезнутъ даже признаки этого направленія. Намъ остается только желать, чтобъ это время наступило какъ можно скорѣе, потому что единственно только оно можетъ вывести насъ изъ того запутаннаго положенія, въ какомъ "мы всѣ теперь находимся.
Среди этихъ обстоятельствъ совершилось введеніе судебной реформы. Хотя она и не произвела на общество такого впечатлѣнія, какое могла бы произвести при другихъ обстоятельствахъ, хотя на каждый безпристрастный приговоръ мировыхъ судей, не обращавшихъ вниманія на званіе истцовъ и отвѣтчиковъ, указывали пальцами, а газета "Вѣсть" чуть не прямо обзывала нѣкоторыхъ нигилистами, тѣмъ не менѣе судебная реформа оказала довольно замѣтное вліяніе на ослабленіе господствовавшаго направленія.