Удаленіе г. Аксакова съ редакторскаго поприща.-- Причины этого удаленія.-- Характеристика дѣятельности г. Аксакова.-- Отношеніе г. Аксакова къ духовенству.-- Г. Аксаковъ, какъ мученикъ.-- Г. Аксаковъ, какъ философъ и практикъ.-- Дѣло гимназиста Горскаго и рѣчь его защитника.-- Адвокатская неумѣлость и мнѣніе защитника о молодежи.-- Канканъ благонамѣренныхъ публицистовъ по поводу дѣла и рѣчи.-- Пустота, прикрытая трогательными фразами.-- Жестокосердіе и злоба подъ видомъ патріотизма и благонамѣренности.-- Кража архивныхъ бумагъ дли похоронъ ребенка.-- Случаи самоубійства отъ бѣдности, страха и наказанія розгами.-- Самоубійство, какъ поучительное явленіе для присяжныхъ засѣдателей.-- Мировая судебная камера въ Жиздрѣ.-- Удобства полученія писемъ въ провинціи.
Въ послѣднихъ нумерахъ газеты "Москва" заявлено, что редакторъ-издатель ея, г. Аксаковъ, удерживая за собой право изданія этой газеты, передаетъ временно редакцію въ другія руки. Въ этомъ пока нѣтъ ничего особенно интереснаго. Г. Коршъ, уѣзжая "на воды", передалъ редакцію "С.-Петербургскихъ Вѣдомостей" г. Сомову; г. Скарятинъ, уѣзжая также "на воды", передалъ редакцію "Вѣсти" г. Пензину; г. Погодинъ, также уѣзжая куда-то, совсѣмъ прекращалъ на время изданіе "Русскаго"; почему же и г. Аксакову также не передать свою газету въ другія руки, особенно при наступленіи лѣтняго времени?
Но удаленіе г. Аксакова отъ редакторской дѣятельности не имѣетъ въ настоящемъ случаѣ ничего общаго съ удаленіемъ гг. Корша, Скарятина и Погодина. Оно находится въ связи съ заявленіемъ, сдѣланнымъ г. Аксаковымъ въ 24 No "Москвы", одновременно съ полученіемъ этою газетою въ третій разъ второго предостереженія. "Съ завтрашняго нумера" -- объявилъ г. Аксаковъ -- "мы пріостанавливаемъ нашу личную бесѣду съ читателями въ видѣ передовыхъ статей и ограничимся кока помѣщеніемъ однихъ извѣстій и статей но отдѣломъ. Мы не замедлимъ сообщить читателямъ нате окончательное р ѣ шеніе ". Дѣйствительно, нѣсколько нумеровъ "Москвы" вышли безъ передовыхъ статей и, наконецъ, появилось вышеупомянутое отреченіе г. Аксакова отъ редакціи въ пользу какого-то г. Попова. Несомнѣнно, что это отреченіе слѣдуетъ считать тѣмъ "окончательнымъ рѣшеніемъ", которое г. Аксаковъ обѣщалъ въ скоромъ времени сообщить своимъ читателямъ.
Мы не знаемъ, что намѣренъ теперь предпринять г. Аксаковъ, отказываясь отъ газеты и оставаясь только ея издателемъ. Намѣренъ ли онъ измѣнить ея направленіе, понявъ невозможность для себя говорить то, что ему бы хотѣлось, не чувствуя въ себѣ достаточно силы говорить не то, что у него на душѣ, и для этого передавая газету въ другія руки; намѣренъ ли онъ дожидаться болѣе удобнаго для себя времени, то есть, какой либо перемѣны во внѣшнихъ обстоятельствахъ, намѣренъ ли предпринять что либо другое -- намъ совершенно неизвѣстно. Во всякомъ случаѣ, мы въ состояніи допустить въ г. Аксаковѣ самыя наивныя надежды, самыя несбыточныя предположенія, самыя дѣтскія мечты; потому что въ средѣ наличныхъ редакторовъ, какъ русскихъ, такъ и иностранныхъ, врядъ ли можно найдти кого нибудь, кто былъ бы въ состояніи соперничать съ Иваномъ Сергѣевичемъ Аксаковымъ относительно присущей его душѣ наивности. Въ этомъ смыслѣ только чистый, пятнадцатилѣтній юноша, пылающій гражданскимъ жаромъ и видящій все въ розовомъ свѣтѣ, смотрящій на жизнь съ поэтическихъ высотъ божественной Эллады, могъ бы поспорить съ бывшимъ редакторомъ газеты "Москва". Втеченіи всей своей многолѣтней дѣятельности г. Аксаковъ жилъ и дѣйствовалъ на недосягаемыхъ высотахъ общихъ воззрѣній и лишь изрѣдка спускался въ презрѣнныя низменности настоящей русской жизни, причемъ всегда оказывался человѣкомъ весьма подозрительнаго свойства, родственнымъ отчасти г. Аскоченскому, отчасти г. Каткову,-- хотя въ тоже время онъ всѣхъ ихъ одинаково ненавидѣлъ и презиралъ. На высотѣ общихъ воззрѣній изъ устъ его лились рѣчи, "подобныя меду"; здѣсь вы постоянно слышали горячія слова о свободѣ совѣсти и убѣжденія, о полной свободѣ слова, о вредѣ разныхъ насильственныхъ мѣропріятій, о губящей насъ "оффиціальной лжи", о необходимости черпать политическіе взгляды изъ живого народнаго источника, о преимуществахъ силы убѣжденія передъ силой кулака и т. п. Но лишь только, повторяемъ, эти общія идеи воплощались въ болѣе частныя разсужденія и примѣнялись къ отдѣльнымъ вопросамъ -- отъ нихъ сейчасъ же начинало вѣять ретроградствомъ, дикостью, насиліемъ и т. п. Превознося, напримѣръ, свободную дѣятельность земскихъ учрежденій и ежеминутно воспѣвая ей хвалебные гимны, г. Аксаковъ въ тоже самое время поносилъ тѣхъ изъ дѣятелей земства, которые свободно, безъ всякихъ заднихъ цѣлей и съ полнѣйшимъ убѣжденіемъ совѣтовали отдать преимущество въ дѣлѣ народнаго обученія свѣтскимъ учителямъ передъ духовными. Проповѣдуя полнѣйшую свободу убѣжденія и слова, г. Аксаковъ въ тоже время обращалъ вниманіе учебной администраціи на одного изъ харьковскихъ профессоровъ, осмѣлившагося выразиться о славянскомъ съѣздѣ въ Москвѣ несогласно со взглядами на этотъ предметъ г. Аксакова; и многое множество подобныхъ противорѣчій можно бы отыскать въ дѣятельности Г. Аксакова, еслибъ только хорошенько порыться въ памяти, и еслибъ двухъ приведенныхъ примѣровъ не было совершенно достаточно. Чѣмъ же объясняется подобная странность?
Существенная разница между г. Аксаковымъ и другими литературными дѣятелями заключается въ томъ, что г. Аксаковъ всегда, при всѣхъ своихъ "странностяхъ", дѣйствовалъ, нужно отдать ему справедливость, безкорыстно, а не съ цѣлью подслужиться или понравиться, хотя, конечно, въ результатахъ не было никакой разницы. Какъ его "безкорыстныя" инсинуаціи, такъ и корыстныя другихъ дѣятелей достигали одной и той же цѣли и были одинаково вредны; и если взять вело его дѣятельность въ сложности, если задаться непремѣнною цѣлью отыскать въ этой дѣятельности что нибудь характерное, что нибудь не безличное, то зла въ ней окажется несравненно больше, чѣмъ добра, и притомъ, добро окажется неуловимымъ, существующимъ только на словахъ, а зло -- имѣющимъ очень опредѣленныя формы и очень реальное содержаніе. И это зло произошло вовсе не по желанію г. Аксакова, оно сдѣлано имъ не сознательно, а, какъ говорятъ о дѣтяхъ, по неразумію. Г. Аксаковъ построилъ себѣ какой-то несуществующій образъ Россіи, созданный его пылкимъ воображеніемъ, и любуется имъ со всѣхъ сторонъ въ передовыхъ статьяхъ своей газеты. Всякое противорѣчіе этому образу, откуда бы оно ни шло, подвергается со стороны г. Аксакова жестокому бичеванію. Какой же это образъ? спроситъ читатель: обусловленъ ли онъ какими нибудь новыми соціальными комбинаціями, любезными для г. Аксакова, подъ которыя на его взглядъ не подходятъ существующія формы жизни? Нисколько; о новыхъ комбинаціяхъ у г. Аксакова не было и помину. Его нельзя обвинять въ томъ, чтобы онъ не любилъ окружающія насъ формы жизни; напротивъ, онъ очень дорожитъ ими; но ему хотѣлось бы въ этихъ самыхъ формахъ видѣть иное содержаніе, и не только хотѣлось бы,-- но онъ положительно и безусловно видитъ его, на зло всѣмъ остальнымъ смертнымъ, не обладающимъ такою же остротою зрѣнія. Въ то время, какъ другіе, менѣе наивные, люди не отваживаются требовать отъ извѣстнаго положенія больше того, что оно можетъ дать, г. Аксаковъ упорно предлагаетъ ему сверхъестественныя требованія и насильственно сообщаетъ ему такой смыслъ, какого оно никогда не имѣло и имѣть не будетъ.
Возьмемъ для примѣра взгляды г. Аксакова на русское православное духовенство. г. Аксаковъ, если вѣрить его статьямъ, человѣкъ глубоко религіозный и основательно знающій св. писаніе. Онъ, повидимому, проникнутъ вполнѣ духомъ христіанскаго ученія, онъ хотѣлъ бы сдѣлать это ученіе основаніемъ для всякой критики. Но забывая, что не всѣ находились и находятся въ такихъ благопріятныхъ условіяхъ, какія окружали его самого, что не всѣ могли уевоить себѣ такой взглядъ на, обязанности человѣка, какой удалось усвоить ему самому, г. Аксаковъ мѣряетъ однакожъ всѣхъ на собственный аршинъ. Если я такъ смотрю на вещи -- разсуждаетъ г. Аксаковъ -- я, человѣкъ свѣтскій, то кольми паче должно смотрѣть на нихъ духовенство, которое есть носитель сокровеннѣйшихъ божественныхъ истинъ, преподанныхъ намъ св. писаніемъ. Изъ такого основанія проистекаютъ два рода воззрѣній у г. Аксакова: съ одной стороны, понятіе о духовенствѣ складывается у него въ такія необычайныя, хотя и привлекательныя формы, до которыхъ, конечно, никогда не доростетъ человѣчество. Духовенство, по понятію г. Аксакова, есть средоточіе и полное выраженіе всѣхъ тѣхъ божественныхъ истинъ, которыя излагаются въ св. писаніи; поэтому, каждый шагъ, каждое движеніе духовенства есть ничто иное, какъ осуществленіе этихъ божественныхъ истинъ. Малѣйшее уклоненіе отъ такого идеала есть чуть не смертный грѣхъ. Каждый сельскій пастырь представляется г. Аксакову не иначе, какъ окруженнымъ толпами благочестивыхъ поселянъ, получающихъ отъ него благословеніе, наставленіе и поученіе въ духѣ евангельскихъ истинъ. При малѣйшей бѣдѣ, поселяне тотчасъ же обращаются къ своему пастырю, который немедля избавляетъ ихъ отъ напастей, разрѣшаетъ всѣ ихъ недоумѣнія и направляетъ на настоящую дорогу. При такой роли духовенства, можно ли еще колебаться въ выборѣ, напримѣръ, народныхъ учителей изъ духовнаго или свѣтскаго сословія?.. Разсуждая такимъ образомъ, г. Аксаковъ, конечно, правъ -- если смотрѣть на дѣло съ идеальной точки зрѣнія. Конечно, именно такова должна бы быть роль духовенства въ народѣ. Но вѣдь каждый, живущій "въ мірѣ", знаетъ, что вѣчное стремленіе къ идеалу есть цѣль жизни людей, что нигдѣ идеалъ еще не достигнутъ и что достигнуть его вполнѣ нѣтъ и возможности; каждый также знаетъ что приближенію къ извѣстному идеалу способствуютъ неличныя усилія людей, а извѣстныя учрежденія, по милости которыхъ сглаживаются человѣческіе недостатки или направляются въ безвредную сторону. Каждому, наконецъ, извѣстно, что дѣятельность, которую навязываетъ г. Аксаковъ духовенству, такъ многосложна и трудна, что рѣшительно не но силамъ одному лицу, что она обыкновенно раздѣляется между различными должностными лицами, входящими въ составъ государства. Да и самъ г. Аксаковъ зцаегъ очень хорошо, что священники -- люди, которымъ нужно ѣсть, пить, спать, исполнять свои оффиціальныя обязанности, заботиться о своихъ собственныхъ семействахъ, что они не избавлены отъ тѣхъ недостатковъ, которые свойственны всѣмъ людямъ безъ исключенія, что они не ангелы, не духи безплотные, живущіе только для счастья и благополучія другихъ; все это г. Аксакову также хорошо должно быть извѣстно, какъ и намъ; однакожъ онъ упорно не хочетъ знать ничего подобнаго, и продолжаетъ твердить свое: духовенство должно быть такимъ, какъ я его себѣ представляю, и инымъ я не желаю его видѣть. Такимъ образомъ, оказывается, что г. Аксаковъ, говоря о духовенствѣ, разсуждаетъ собственно не о нашемъ духовенствѣ, а о чемъ-то вовсе не существующемъ въ дѣйствительности.
Не велика бы, конечно, была бѣда, еслибъ подобныя идеальничанья г. Аксакова не выходили изъ области общихъ разсужденій. Но нѣтъ, онъ не желаетъ играть скромной роли газетнаго идеалиста; онъ обнаруживаетъ положительное намѣреніе руководствоваться и въ практической дѣятельности подобными же взглядами. Выше мы сказали, что усилія г. Аксакова доказать преимущество духовнаго учительства передъ свѣтскимъ основаны именно на томъ ложномъ понятіи, какое онъ составилъ о духовенствѣ. Но г. Аксаковъ идетъ еще далѣе. Такъ, напримѣръ, въ его редакцію поступали пожертвованія въ пользу голодающихъ. Вмѣсто того, чтобы пересылать деньги въ спеціальную комиссію для пособія голодающимъ, или, наконецъ, препровождать ихъ въ распоряженіе земскихъ управъ, г. Аксаковъ разсылаетъ ихъ большею частію, если не исключительно, въ руки приходскихъ священниковъ. Это результатъ того же ложнаго взгляда, какой составилъ себѣ о духовенствѣ г. Аксаковъ. Если онъ не надѣется, что поступившія къ нему деньги будутъ правильно распредѣлены между нуждающимися комиссіей или земскими управами, то почему же большую гарантію въ этомъ от ношеніи представляютъ ему священники? Очевидно, что здѣсь г. Аксаковъ отдаетъ духовенству предпочтеніе не въ силу какихъ нибудь извѣстныхъ ему фактовъ, а опять таки основываясь на тѣхъ идеальныхъ, нечеловѣческихъ качествахъ, какія онъ, совершенно безъ всякихъ основаній, приписываетъ русскому духовенству.
Отдѣльные факты, даже безчисленное ихъ число, противорѣчащіе идеалу г. Аксакова, не только не въ силахъ его образумить и сообщить его міросозерцанію болѣе жизненное направленіе, но кажется еще болѣе укрѣпляютъ его на избранной имъ дорогѣ. Онъ только возмущается, говоритъ жалкія слова, но все-таки остается при прежнемъ мнѣніи; на факты же смотритъ какъ на печальное исключеніе изъ общаго правила, построеннаго имъ въ своей собственной головѣ. Пусть доказываютъ цифрами, что преподаваніе въ тѣхъ школахъ, гдѣ учатъ священники, идетъ крайне плохо, потому что священникамъ положительно нѣтъ времени заниматься съ народомъ, что въ приходѣ А. ученики за цѣлый годъ не могли научиться грамотѣ, въ приходѣ Б. школа стоитъ пустая, такъ какъ священникъ почти не посѣщаетъ ее, -- г. Аксаковъ будетъ негодовать и на А., и на Б., и на Б., и т. д., но все-таки станетъ доказывать, что начальное обученіе народа, но самой роли духовенства, должно принадлежать ему одному и никому больше, что тѣ земства, которыя* хотятъ вмѣсто священниковъ поставить свѣтскихъ учителей, идутъ по вредной дорогѣ и дѣйствуютъ не въ интересахъ русскаго народа, что они чуть не богоотступники и т. д.
Лучшее выраженіе взглядовъ г. Аксакова какъ на духовенство, такъ и на все, о чемъ онъ разсуждаетъ, обнаруживаетъ маленькая полемика, происшедшая между нимъ и г. Погодинымъ. Погодинъ, какъ человѣкъ несравненно менѣе идеальный я наивный, чѣмъ г. Аксаковъ, очень хорошо понимаетъ многое, недоступное пониманію г. Аксакова, и смотритъ на вещи съ болѣе обыденной точки зрѣнія. Дѣло зашло о "свободѣ совѣсти", проповѣдуемой "Москвою". Г Погодинъ сталъ доказывать, что свобода совѣсти для насъ вовсе неумѣстна. "Объявите", говоритъ онъ, "вашу свободу совѣсти -- ну, половина православныхъ крестьянъ и отойдетъ, пожалуй, въ расколъ, не понимая православія, и увлечется выгодами, которыя имъ предложатъ раскольники, также непонимающіе сущности вѣры. Объявите вашу свободу совѣсти -- ну, половина нашихъ барынь вслѣдъ за живущими въ чужихъ краяхъ Голицыными, Трубецкими, Гагариными, Бутурлиными, Воронцовыми и прочими, и бросится въ объятія прелестныхъ аббатовъ". Чтоже отвѣчаетъ на это г. Аксаковъ? Конечно, онъ не позволитъ себѣ сказать: "ну что жъ. уйдутъ, такъ и пускай уходятъ", или "пожалуй, что вы и правы", или что нибудь въ этомъ родѣ; нѣтъ, онъ до глубины души возмущается предположеніемъ г. Погодина и съ горечью восклицаетъ "Такъ это положеніе нашей церкви? Таково, стало быть, ея современное состояніе? Недостойное состояніе, не только прискорбное, но и страшное! Какой преизбытокъ кощунства въ оградѣ святыни, лицемѣрія вмѣсто правды, страха вмѣсто любви, растлѣнія при высшемъ порядкѣ, безсовѣтности при насильственномъ огражденіи совѣсти -- какое отрицаніе въ самой церкви всѣхъ старинныхъ основъ церкви, всѣхъ причинъ ея бытія, ложь и безвѣріе тамъ, гдѣ все живетъ, есть и движется истинною вѣрою, безъ нихъ же въ церкви ничтоже бысть!.. Соотвѣтствуетъ ли такой образъ церкви образу церкви Христовой?" Но несмотря на такія жалостныя восклицанія, было бы ошибочно думать, что г. Аксаковъ постарается ближе всмотрѣться въ тотъ предметъ, о которомъ онъ говоритъ; нѣтъ, эти восклицанія имѣютъ характеръ протеста противъ факта, какъ отдѣльнаго случая, и міросозерцаніе г. Аксакова остается прежнее. И онъ но прежнему будетъ утверждать, при каждомъ удобномъ случаѣ, что духовенство должно дѣлать и то, и другое, и десятое, что оно есть носитель лучшихъ идей христіанства и т. д.
И вотъ изъ такого произвольно составленнаго и ложнаго взгляда на духовенство вытекаетъ второй родъ послѣдствій, имѣющихъ уже практическое значеніе. Пока г. Аксаковъ философствуетъ, до тѣхъ поръ всѣмъ пріятно его слушать: и духовенству, которое видитъ въ г. Аксаковѣ человѣка глубоко-религіознаго, уважающаго духовное сословіе, и свѣтскимъ лицамъ, которымъ кажется, что онъ проникнутъ тѣми гуманными убѣжденіями, которыя кладутъ на всю дѣятельность человѣка очень пріятный колоритъ. Но какъ только г. Аксаковъ начинаетъ прилагать свою идеальную мѣрку къ явленіямъ жизни,-- тутъ оказывается, что всѣ противъ него, и духовныя лица, и свѣтскія. Въ самомъ дѣлѣ, замѣтивъ малѣйшую оплошность въ комъ либо изъ лицъ духовныхъ, какъ бы они высоко ни стояли, г. Аксаковъ, ничѣмъ не стѣсняясь, начинаетъ рѣзкими фразами бичевать ихъ во имя того высокаго понятія о духовенствѣ, какое онъ себѣ составилъ, чѣмъ естественно возбуждаетъ сильнѣйшее неудовольствіе за свои неумѣренныя требованія и рѣзкія сужденія. Съ другой стороны, если кто либо изъ общественныхъ или литературныхъ дѣятелей позволитъ себѣ отнестись неодобрительно къ какимъ либо фактамъ, касающимся духовенства, -- г. Аксаковъ сейчасъ же эти нападки изъ частнаго случая возводитъ въ обычай, и преслѣдуетъ человѣка, высказавшаго свое мнѣніе, какъ такого, который положительно опасенъ для спокойствія государства. А ставши на такую точку зрѣнія, онъ изъ недавняго гуманнѣйшаго человѣка мгновенно превращается въ какую-то странную смѣсь изъ гг. Аскоченскаго, Каткова и Скарятина, не уступая имъ ни въ проницательности взглядовъ, ни въ силѣ выраженія, ни въ убѣдительности доводовъ. Кто же остается на его сторонѣ? Сегодня одинъ, завтра другой, послѣ завтра третій, то есть, собственно говоря, никто.