Все это происходитъ отъ смутности понятій и крайней неопредѣленности цѣлей, къ которымъ стремится г. Аксаковъ. Еслибы вы его откровенно спросили, чего онъ собственно хочетъ, еслибъ при этомъ потребовали опредѣлить его идеалы въ двухъ-трехъ словахъ, то ему пришлось бы или смолчать, или отвѣтить: я хочу ангеловъ, при неизмѣнности существующихъ формъ жизни. Ламъ, конечно, оставалось бы только пожать плечами и удалиться, унося съ собою впечатлѣніе о г. Аксаковѣ, какъ о человѣкѣ, хотя, повидимому, и хорошемъ, но очень странномъ.
То, что мы сказали о характерѣ дѣятельности г. Аксакова относительно вопроса о духовенствѣ, примѣнимо и ко всей вообще его дѣятельности. Ни одному изъ нашихъ редакторовъ не приходилось переносить столько личныхъ непріятностей на журнальномъ поприщѣ, сколько перенесъ ихъ г. Аксаковъ, и въ тоже время ничья дѣятельность не была такъ безплодна, такъ полна внутреннихъ противорѣчій при кажущейся послѣдовательности, какъ дѣятельность г. Аксакова. Начинаетъ онъ издавать "Парусъ" -- правительство закрываетъ это изданіе; открываетъ "День" -- его преслѣдуютъ цензурныя стѣсненія, наконецъ, газета совсѣмъ пріостанавливается; берется за "Москву"-- и получаетъ цѣлый рядъ предостереженій, причемъ газета два раза прекращается на нѣсколько мѣсяцевъ; открываетъ вмѣсто "Москвы" "Москвичъ" съ подставнымъ редакторомъ -- "Москвичъ" запрещаютъ; снова принимается за "Москву" -- и снова получаетъ два предостереженія "теченіе самаго короткаго времени. Повидимому, эти факты должны доказывать особенную вредоносность, упорно и систематично обнаруживаемую г. Аксаковымъ; невидимому, его убѣжденія и взгляды должны быть совершенно ясны и опредѣленны, повидимому, г. Аксаковъ дѣйствуетъ на литературномъ поприщѣ совершенію сознательно, если подвергается такимъ постояннымъ административнымъ взысканіямъ. Но на дѣлѣ ничего этого нѣтъ. Почти всѣ предостереженія давались г. Аксакову не столько за сущность его убѣжденій, сколько за неприличіе формы, въ которой они проявлялись, а также и за его нападки на одинъ изъ самыхъ существенныхъ элементовъ настоящаго государственнаго строя -- административную власть. въ этомъ отношеніи нельзя не подивиться крайней наивности г. Аксакова. Любя горячо, если вѣрить его словамъ, Россію, стараясь сохранить неизмѣнными всѣ ея учрежденія, всѣ ея старинныя вѣрованія и преданія, всѣ ея формы, при которыхъ она существовала цѣлую тысячу лѣтъ, ненавидя и обличая тѣхъ, кто находитъ въ ней какія либо несовершенства,-- г. Аксаковъ начинаетъ самъ себѣ противорѣчіи, лишь только коснется разныхъ отдѣльныхъ случаевъ. Уважая вполнѣ законъ и воспѣвая хвалебные гимны русскому прогрессивному развитію, г. Аксаковъ въ тоже самое время отзывается непочтительно о разныхъ учрежденіяхъ, созданныхъ тѣмъ же закономъ, за что и подвергается постояннымъ взысканіямъ. Оказывается опять таки, что онъ любитъ не ту Россію, которая у насъ всѣхъ передъ глазами, а какую-то иную, созданную его пылкимъ воображеніемъ и населенную не людьми, а ангелами; выводя отсюда всѣ свои взгляды на разныя событія, онъ какъ будто игнорируетъ тѣ обстоятельства и законныя условія, которыя его окружаютъ, онъ сердится и обнаруживаетъ рѣзкое неудовольствіе, когда ему напомнятъ, чтобъ онъ не забывался; все, что онъ говоритъ и что другіе считаютъ относящимся къ дѣйствительной Россіи, говорится имъ но отношенію къ Россіи воображаемой, словомъ, онъ живетъ какъ бы во снѣ. Ему кажется, что каждый фактъ, каждое общественное мѣропріятіе имѣютъ двѣ стороны -- оффиціальную, существующую только для виду, и неоффиціальную, существующую на самомъ дѣлѣ. Этого рода воззрѣніе всего лучше выразилось въ изданіи газеты "Москвичъ". Когда "Москва" во второй разъ была пріостановлена на нѣсколько мѣсяцевъ, г. Аксаковъ пожелалъ высылать своимъ подписчикамъ вмѣсто нея другую газету, съ подставнымъ редакторомъ, "Москвичъ", которая ничѣмъ не отличалась отъ "Москвы" какъ по наружности, такъ и по внутреннему содержанію, кромѣ другого названія и другого имени отвѣтственнаго редактора. Вскорѣ, но докладу министра внутреннихъ дѣлъ, "Москвичъ" былъ запрещенъ, и однимъ изъ мотивовъ запрещенія было то, что эта газета есть замаскированное изданіе "Москвы". Чтоже г. Аксаковъ? Какъ только кончился срокъ пріостановки "Москвы" и вышелъ первый ея нумеръ, г. Аксаковъ началъ оправдываться и доказывать, что онъ вовсе не думалъ маскировать свою уловку, что онъ напротивъ всѣмъ открыто хотѣлъ показать, что законно воспользовался законнымъ выходомъ изъ того невыгоднаго положенія, въ какое былъ поставленъ пріостановленіемъ "Москвы". Этимъ онъ совершенно ясно выразилъ, что смотритъ на постигшее его административное взысканіе только какъ на оффиціальное неодобреніе его дѣйствій, но что настоящій, коренный законъ ему вполнѣ покровительствуетъ. Такой взглядъ, рѣшительно ни на чемъ неоснованный, и быль причиною всѣхъ перенесенныхъ г. Аксаковымъ непріятностей. Очевидно, что страданія г. Аксакова были совершенно безплодны и никому не принесли ни малѣйшей пользы; очевидно, что ему рѣшительно не стоило геройствовать изъ-за такихъ ничтожныхъ вещей, какъ та или другая форма; очевидно также, что еслибъ г. Аксаковъ отбросилъ изъ своихъ сочиненій рѣзкую форму, за которую онъ постоянно преслѣдовался, то ему ни въ какомъ случаѣ не пришлось бы переносить тѣхъ непріятностей, какія онъ переносилъ.
Какъ бы то ни было, но до послѣдняго времени г. Аксаковъ обнаруживалъ чисто-дѣтское простодушіе и наивность. Несмотря на цѣлый рядъ предостереженій, изъ которыхъ большая часть была мотивирована почти одинаковымъ образомъ, г. Аксаковъ упорно продолжалъ держаться за ту форму, которая нажила ему столько непріятностей. На что именно разсчитывалъ, поступая такъ, г. Аксаковъ -- намъ совершенно неизвѣстно; думаемъ, что его вводила въ заблужденіе его наивность, его юношескія надежды, его неясные идеалы, носившіеся передъ его глазами въ розовомъ цвѣтѣ. Но, повидимому, это уже прискучило ему самому, или показалось слишкомъ невыгоднымъ. Врядъ ли сдѣлается онъ человѣкомъ менѣе идеальнымъ вслѣдствіе испытанныхъ непріятностей; но крайней мѣрѣ, онъ, кажется, не разсчитываетъ болѣе на тѣ надежды, какія высказывались имъ печатно. Онъ оставляетъ редакцію и передаетъ ее въ другія руки. Дѣлаетъ ли онъ это съ какими нибудь особенными цѣлями, или же просто "отступается" -- намъ совершенно неизвѣстно. Повидимому, можно предполагать послѣднее, такъ какъ отказъ отъ редакціи объявленъ имъ вслѣдъ за обѣщаніемъ -- сообщить читателямъ окончательное рѣшеніе, по поводу полученнаго въ третій разъ второго предостереженія. Такъ посмотрѣло на этотъ отказъ и "Русское телеграфное агентство", которое сочло нелишнимъ сообщить о немъ во всѣ редакціи. Но съ другой стороны, г. Аксаковъ увѣряетъ, что передаетъ редакцію на самое короткое время. Очень можетъ быть, что онъ опять что нибудь затѣваетъ -- и тогда намъ только останется пожалѣть о томъ, что энергія г. Аксакова истрачивается совершенно по пустякамъ.
Итакъ, подводя итогъ всему сказанному нами о г. Аксаковѣ, мы можемъ разбить его дѣятельность на двѣ части -- такъ сказать" философскую и положительную. Въ философской г. Аксаковъ большею частію обнаруживаетъ наилучшія побужденія и гуманнѣйшія мысли; въ положительной -- онъ почти постояло соприкасается съ гг. Аскоченскимъ, Катковымъ и Скарятинымъ. Эти два рода дѣятельности идутъ у него рядомъ другъ съ другомъ, не обнаруживая между собою ни малѣйшей вражды. Были у г. Аксакова иногда такія статьи, о которыхъ невольно хочется сказать: "какая славная статья!" Были другія, о которыхъ можно сказать только то, что говорилось о статьяхъ Аскоченскаго. Наконецъ, были цѣлые нумера "Москвы", въ которыхъ свѣтъ смѣшивался съ мракомъ и выходило что-то туманное, грязноватое. При такомъ направленіи, трудно существовать журналу, и особенно въ наше время. Но своимъ существованіемъ, какъ журналистъ, г. Аксаковъ много обязанъ той х іесткой формѣ выраженія, которая заставляла нѣкоторыхъ видѣть въ его статьяхъ то, чего въ нихъ собственно не было, и которая надѣлала ему столько непріятностей; не обладай онъ этимъ качествомъ -- его, можетъ быть, давно бы уже никто не читалъ. Изъ всего сказаннаго также очевидно, что г. Аксаковъ вовсе не журналистъ; у него нѣтъ ни журнальнаго такта, ни широты взгляда, ни сдержанности. Подъ вліяніемъ какой нибудь живой мысли, онъ въ состояніи надѣлать множество несообразностей и причинить много вреда. Можетъ быть, съ точки зрѣнія той quasi-партіи, къ которой принадлежитъ г. Аксаковъ, дѣйствія его и имѣютъ какой нибудь особый смыслъ; но мы въ нихъ видимъ только пустоту, прикрытую блестящей наружностью.
-----
Процессъ несчастнаго гимназиста Горскаго, убившаго но неизвѣстной причинѣ семь человѣкъ, обратилъ на себя всеобщее вниманіе самымъ фактомъ преступленія, его подробностями, судебнымъ слѣдствіемъ, наконецъ, рѣчью защитника. Въ особенности послѣдняя подверглась ожесточеннымъ нападеніемъ со стороны такихъ газетъ, какъ "Вѣсть", "Современныя Извѣстія" и "Московскія Вѣдомости"; изъ нея сдѣлали мишень, въ которую посыпались немного уже устарѣвшія и притупившіяся стрѣлы благонамѣреннаго остроумія московскаго закала; а изъ самаго защитника соорудили представителя "извѣстной среды" и ревнителя "демократически-соціальныхъ стремленій", которыя при сей вѣрной оказіи получили еще разъ должное возмездіе и заслуженную хулу.
Причину, побудившую Горскаго совершить преступленіе, мы назвали "неизвѣстной", основываясь какъ на личномъ впечатлѣніи, такъ и на отзывахъ всѣхъ, интересовавшихся этимъ дѣломъ, въ томъ числѣ и газетъ. Самъ Горскій, сознавшійся въ преступленіи, утверждалъ, что онъ рѣшился его совершить съ корыстною цѣлью, желая ограбить семейство Жемариныхъ, гдѣ онъ занимался съ сыномъ-гимназистомъ. Но этому показанію противорѣчитъ множество фактовъ, оставшихся, къ сожалѣнію, неразъясненными на судѣ. Почему Горскій, еслибъ онъ дѣйствительно хотѣлъ ограбить Жемариныхъ, добивался непремѣнно смерти всего семейства; почему онъ вообще нашелъ необходимымъ прибѣгнуть въ убійству кого нибудь, тогда какъ онъ могъ найдти тысячу возможностей достигнуть своей цѣли и помимо убійства; почему онъ, еслибъ рѣшался на преступленіе съ корыстною цѣлью, не забралъ ничего изъ имущества Жемариныхъ въ то время, когда убивши всѣхъ, находившихся въ домѣ, уходилъ поправлять испортившійся револьверъ; словомъ, является множество вопросовъ очень важныхъ, но которые теперь уже безполезно предлагать, такъ какъ дѣло кончено.
Мы хотимъ только сказать, что предположеніе корыстной цѣли въ преступленіи Горскаго, несмотря на собственное его сознаніе, почти ничѣмъ не доказано. По крайней мѣрѣ, зритель и читатель, узнавъ то, что происходило на судѣ, остаются совершенно неудовлетворенными.
Отецъ-Жемаринъ, котораго не успѣлъ убить Горскій, съ своей стороны, тоже отвергалъ мысль о томъ, что Горскій совершилъ преступленіе съ корыстною цѣлью. Въ письмѣ, отправленномъ имъ въ одну изъ петербургскихъ редакцій, онъ утверждалъ, что преступленіе совершено съ политическою цѣлью, такъ какъ Горскій полякъ. Но на судѣ, Жемаринъ долженъ былъ сознаться, что его предположеніе рѣшительно ни на чемъ не основано и составлено совершенно произвольно. Такимъ образомъ, и эта цѣль, которой не признавалъ и самъ Горскій, осталась недоказанной. Затѣмъ не было возбуждено уже ни одного предположенія, могущаго оказаться болѣе правдоподобнымъ для объясненія причинъ, побудившихъ Горскаго къ преступленію. И прокурорская власть, и защита признали за совершенно доказанное, что Горскій совершилъ убійство съ цѣлью ограбить Жемариныхъ. Этой ошибкой защитникъ поставилъ себя въ крайне фальшивое положеніе, давшее поводъ редакціямъ вышеупомянутыхъ газетъ обрушиться на него цѣлымъ рядомъ нападеній и совершенно неприличныхъ выходокъ.
Со времени введенія въ дѣйствіе новыхъ судебныхъ уставовъ русская публика была свидѣтельницею многихъ такихъ фактовъ, которые незадолго передъ тѣмъ казались ей просто невозможными. Такъ, напримѣръ, обнаружилось передъ всѣми, что часто люди совершаютъ преступленія въ такомъ состояніи духа и подъ вліяніемъ такого нравственнаго разстройства, при которомъ совершенное преступленіе никакъ не можетъ быть поставлено имъ въ вину. Конечно, законы, опредѣлявшіе подобные случаи, существовали и прежде, до обнародованія новыхъ судебныхъ уставовъ, но, во-первыхъ, на нихъ тогда меньше обращалось вниманія, чѣмъ теперь; во-вторыхъ, если и обращалось, то это не было извѣстно ни публикѣ, ни тѣмъ изъ публицистовъ, которые не имѣли понятія о дѣйствовавшемъ у насъ уголовномъ законѣ. Но огромная и существенная разница въ этомъ отношеніи между старымъ и новымъ порядкомъ судопроизводства заключается въ томъ, что прежде, коль скоро доказанъ самый фактъ преступленія, судья не имѣлъ ни права, ни возможности, если только это преступленіе наказуемо по закону, признать его неподлежащимъ наказанію. Положимъ, напримѣръ, что извѣстное лицо совершило кражу, и фактъ кражи совершенно доказанъ; какія бы сильныя смягчающія обстоятельства ни были въ глазахъ судьи, какъ бы ни былъ онъ убѣжденъ въ томъ, что подсудимый совершилъ кражу вслѣдствіе совершенно уважительныхъ обстоятельствъ,-- онъ все-таки не могъ освободить виновнаго отъ наказанія; онъ только могъ уменьшить размѣры итого наказанія въ предѣлахъ, допускаемыхъ закономъ. Новый порядокъ судопроизводства отличается въ этомъ отношеніи самымъ существеннымъ образомъ отъ стараго. Теперь фактъ преступленія доказывается на судѣ, но оцѣнка его въ извѣстныхъ случаяхъ предоставляется уже не судьямъ, а самому обществу, въ лицѣ присяжныхъ засѣдателей. Теперь, вслѣдствіе этого, стали возможны такіе случаи, которые прежде были рѣшительно немыслимы. Возьмемъ примѣръ, подобный вышеприведенному: на скамьѣ подсудимыхъ находится лицо, обвиняемое въ кражѣ; фактъ преступленія совершенно доказанъ, пожалуй, даже, подсудимый самъ въ немъ сознался. Но если присяжные засѣдатели видятъ, что кража совершена подъ вліяніемъ какихъ нибудь тяжелыхъ обстоятельствъ, если подсудимый въ совершеніи преступленія видѣлъ единственный выходъ изъ своего несчастнаго положенія, то не смотря на то, что законъ не принимаетъ во вниманіе такихъ обстоятельствъ, присяжные все-таки могутъ совершенно и безусловно оправдать подсудимаго. Вотъ почему, между прочимъ, защитительныя рѣчи, произносимыя на судѣ съ присяжными и безъ присяжныхъ, существенно различаются между собою. Напрасно защитникъ сталъ бы взывать къ милосердію судей-чиновниковъ, напрасно сталъ бы онъ рисовать передъ ними картину бѣдности, невѣжества и всякихъ пороковъ, окружавшихъ подсудимаго -- доводы эти пойдутъ на вѣтеръ, потому что судьямъ нѣтъ никакого дѣла до тѣхъ обстоятельствъ, которыя не указаны въ законѣ, потому что судьямъ необходимо основывать свой приговоръ на законныхъ основаніяхъ, потому, наконецъ, что они должны дать отчетъ, почему именно извѣстное дѣло рѣшено ими такъ, а не иначе. Въ судѣ съ присяжными совсѣмъ иное дѣло. Здѣсь защитникъ можетъ совершенно не упоминать о требованіяхъ закона; здѣсь онъ имѣетъ полную возможность обращаться къ нравственному чувству присяжныхъ, потому что присяжные, произнося тотъ или другой приговоръ, обязаны руководствоваться только собственнымъ убѣжденіемъ и не обязаны давать кому либо отчетъ, почему они обвинили или оправдали подсудимаго.