Такова существенная разница между простымъ судомъ и судомъ присяжныхъ. И дѣйствительно, со времени введенія новыхъ судебныхъ уставовъ было безчисленное множество такихъ случаевъ, когда оправдывались подсудимые, несомнѣнно совершившіе какое либо преступленіе, которые, слѣдовательно, непремѣнно были бы обвинены, еслибъ судъ происходилъ безъ присяжныхъ. Подобныхъ случаевъ было такъ много, что ихъ нѣтъ никакой возможности перечислить. О нихъ знаетъ всякій, кто нѣсколько разъ присутствовалъ на засѣданіяхъ судовъ или постоянно читалъ газеты. Мы напомнимъ только одинъ изъ самыхъ послѣднихъ и наиболѣе рѣзкихъ. Г. Тенчицъ-Піотровскій обвинялся въ ложномъ доносѣ, за что по закону назначено довольно тяжелое наказаніе. Фактъ существованія доноса не подлежалъ ни малѣйшему сомнѣнію, потому что по сдѣланному Тенчицъ-Піотровскимъ доносу производилось формальное слѣдствіе и ложность доноса засвидѣтельствована самимъ сенатомъ. И между тѣмъ присяжные, убѣдившись доводами защиты, совершенно оправдали Тенчицъ-Піотровскаго, то есть другими словами, отвергли существованіе самого доноса, хотя, повторяемъ, оно не подлежало ни малѣйшему сомнѣнію. Судъ безъ участія присяжныхъ, при всемъ своемъ желаніи, никакъ не могъ бы постановить подобнаго приговора. Точно также были случаи, когда, при несомнѣнности какого либо преступленія, совершившіе ихъ оправдывались присяжными единственно только на томъ основаніи, что защитникамъ удавалось представить положеніе подсудимыхъ, во время совершенія преступленія до такой степени стѣсненнымъ и гнетущимъ, что изъ него оставался только одинъ выходъ -- преступленіе. Понятно, что признавая подобные доводы защитниковъ уважительными, присяжные руководствовались при этомъ не какими нибудь уголовными теоріями, а простымъ человѣческимъ чувствомъ; какъ люди общества, они знали очень хорошо, что дѣйствительно бываютъ въ жизни человѣка такія положенія, при которыхъ онъ рѣшается посягнуть не только на чужую собственность, но даже на свою жизнь. И потому если они находили, что картина, нарисованная защитникомъ, совершенно соотвѣтствуетъ фактамъ, добытымъ на судѣ, и ихъ собственному чувству правды, слономъ, если они в ѣ рили защитнику, то произносили оправдательный приговоръ, не смотря на всю очевидность уликъ.
Но въ тоже время было бы большой ошибкой со стороны защитниковъ, еслибъ они стали злоупотреблять этимъ средствомъ защиты, то есть, еслибъ они прибѣгали къ нему въ такихъ случаяхъ, когда это средство не можетъ принести никакой пользы, какъ напримѣръ, передъ судомъ безъ присяжныхъ, или же когда причина, заставившая человѣка совершить преступленіе, была какая нибудь иная. Употребляя некстати это средство, можно въ сильной степени парализовать его дѣйствіе, можно сдѣлать его общимъ мѣстомъ, употребляемымъ въ тѣхъ случаяхъ, когда больше нечего говорить, наконецъ, можно даже скорѣе повредить подсудимому, чѣмъ помочь ему. Защитникъ Горскаго, какъ намъ кажется, нарушилъ оба условія, при которыхъ это средство можетъ оказаться дѣйствительнымъ.
Въ рѣчи защитника находится, между прочимъ, слѣдующее мѣсто: "мы видимъ молодого 18-ти лѣтняго человѣка, желающаго жить и приносить пользу обществу, но для этого нужна подготовка, а для подготовки необходимы матеріальныи средства, которыхъ преступникъ не имѣетъ. Онъ видитъ, что можетъ разсчитывать только на свои собственныя силы, но, по неразвитости своего убѣжденія, онъ не надѣется на нихъ. Семейство его въ бѣдности, отецъ при смерти, онъ не можетъ ожидать помощи отъ семейства, онъ каждую минуту думаетъ, что со смертію отца семейство его должно будетъ идти по міру, если онъ будетъ не въ состояніи оказывать ему помощь. Очень естественно, что у него родился планъ какимъ бы то ни было образомъ достать что нибудь, чтобы только принести пользу семейству и себѣ; у него нашелся одинъ исходъ -- совершить преступленіе. Я не думаю, чтобы много было такихъ молодыхъ людей, которымъ бы не приходило на умъ воспользоваться какимъ бы то ни было средствомъ для достиженія своей цѣли, хотя бы даже совершить преступленіе".
Строя свою защитительную рѣчь на такомъ аргументѣ, г. защитникъ упустилъ изъ виду, во-первыхъ, то, что дѣло Горскаго разсматривалось не судомъ присяжныхъ, а военно-полевымъ судомъ, для котораго подобные аргументы ровно ничего не значатъ, и что, слѣдовательно, незачѣмъ и прибѣгать къ ихъ помощи; во-вторыхъ, и самое главное, защитникъ не обратилъ вниманія на то, что его аргументы рѣшительно не соотвѣтствуютъ тому случаю, о которомъ шло дѣло. Мы уже сказали -- и это общій голосъ -- что корыстная цѣль преступленія Горскаго ничѣмъ не доказана; а защитникъ не только призналъ ее безспорнымъ фактомъ, но пошелъ еще дальше, начавши развивать самые мотивы, создавшіе эту цѣль. Вышло, конечно, то, что защитникъ говорилъ какъ будто не о Горскомъ, а о комъ-то другомъ, до котораго суду не было никакого дѣла. Почти каждое слово защитника было фальшиво, натянуто, искуственно и должно было возбуждать въ публикѣ (не гоноромъ уже о судѣ) досаду, а не сочувствіе къ мальчику-преступнику. Защитникъ усвоилъ себѣ не сущность, а только мертвую форму того адвокатскаго пріема, который въ извѣстныхъ случаяхъ такъ легко достигаетъ цѣли; онъ профанировалъ этотъ пріемъ, насмѣялся надъ нимъ. Онъ произвелъ имъ такое же точно впечатлѣніе, какъ если бы какой нибудь защитникъ, указывая на толстаго, краснощекаго подсудимаго говорилъ: взгляните, гг. судьи, на эту блѣдную, истощенную, страдальческую физіономію, взгляните на эту тощую фигуру, истомленную подъ бременемъ гнетущихъ ее угрызеній совѣсти". Такая защита способна скорѣе вызвать смѣхъ, чѣмъ участіе къ подсудимому. Точно также, по нашему мнѣнію, поступилъ и защитникъ Горскаго. "Мы видомъ", говоритъ онъ, молодого человѣка, желающаго приноситъ пользу обществу". Между тѣмъ въ Горскомъ мы ничего подобнаго не видимъ; ни одинъ изъ фактовъ, обнаруженныхъ на судѣ, не касался съ этой стороны личности подсудимаго, такъ что предположеніе защитника для всѣхъ должно было показаться неожиданнымъ сюрпризомъ. "Онъ каждую минуту думаетъ", продолжаетъ защитникъ, "что со смертію его отца семейство его должно будетъ пойти но міру"; а судебными фактами ничего подобнаго опять-таки не обнаружено; изъ дѣла даже вполнѣ не видно, каковы были настоящія средства семейства Горскихъ, какова была домашная жизнь гимназиста Горскаго, каковы, наконецъ, были его отношенія къ отцу и другимъ родственникамъ. Предположеніе защитника и здѣсь оказалось призрачнымъ и совершенно произвольнымъ. "Очень естественно ", замѣчаетъ далѣе защитникъ, "что у Горскаго родился планъ достать что нибудь, чтобъ только принести пользу семейству и себѣ -- вотъ онъ и совершилъ преступленіе"; Но въ настоящемъ случаѣ здѣсь, напротивъ, ничего нѣтъ естественнаго. Было бы естественно, еслибъ семейство Горскаго находилось дѣйствительно въ безвыходномъ положеніи, еслибъ при этомъ онъ, оставаясь единственною его опорою, перепробовалъ всѣ другія средства, къ которымъ обыкновенно прибѣгаютъ въ подобныхъ случаяхъ, еслибъ мысль его постоянно была занята заботою о завтрашнемъ днѣ, еслибъ онъ, совершая преступленіе, дѣйствовалъ такъ, какъ обыкновенно дѣйствуютъ люди въ подобныхъ случаяхъ, то есть подъ неотразимымъ, очевиднымъ вліяніемъ этой мысли. Вотъ когда защитникъ имѣлъ бы полное право назвать преступленіе Горскаго естественнымъ,-- хотя и то не передъ липомъ военно-полевого суда. Но защитникъ еще не остановился и на этомъ, а сталъ оправдывать преступленіе Горскаго указаніемъ на всѣхъ молодыхъ людей, изъ которыхъ будто бы "очень немногимъ не приходило на умъ воспользоваться какимъ бы то ни было средствомъ для достиженія своей цѣли, хотя бы даже совершить преступленіе". Это мнѣніе защитника о молодежи должно было окончательно довершить непріятное впечатлѣніе, произведенное на всѣхъ его защитительной рѣчью. Впечатлѣніе было тѣмъ непріятнѣе, что защитникъ, заподозрѣвая поголовно всю молодежь въ способности совершать преступленія и приводя этотъ фактъ въ защиту Горскаго, вмѣстѣ съ тѣмъ какъ бы доказывалъ, что молодежь способна производить убійства по тѣмъ же самымъ неяснымъ и, можетъ быть, нелѣпымъ побужденіямъ, но которымъ совершилъ преступленіе Горскій.
Что же можно вывести изъ рѣчи защитника Горскаго? Конечно, только то, что онъ очень неловкій адвокатъ, способный болѣе навредить, чѣмъ помочь подсудимому,-- хотя въ настоящемъ случаѣ не помогла бы, можетъ быть, и самая блистательная защита. Онъ слышалъ, что защитнику предоставляется право говорить все, что только можетъ способствовать облегченію участи подсудимаго -- и вотъ онъ усердно начинаетъ собирать факты, говорящіе въ пользу Горскаго; слышалъ, что нерѣдко преступленія совершаются подъ гнетомъ нужды, доводящей человѣка до отчаянныхъ поступковъ -- и вотъ онъ пробуетъ построить свою защиту на подобномъ же аргументѣ. Ему казалось, что если онъ откажется отъ этого аргумента, то у него не останется ни одного мотива для защиты, а защищать, между тѣмъ, нужно. Ему поэтому казалось даже невыгоднымъ не признать корыстной цѣли въ преступленіи Горскаго, потому что тогда онъ терялъ всякую почву подъ ногами. Адвокатъ болѣе опытный непремѣнно обратилъ бы вниманіе суда на неполноту слѣдствія, на совершенную неясность побужденій, руководившихъ Горскаго при совершеніи преступленія; онъ, можетъ быть, возбудилъ бы вопросъ о вмѣняемости, можетъ быть, потребовалъ бы врачей-экснертовъ для освидѣтельствованія умственныхъ способностей восемнадцатилѣтняго убійцы и т. д. Но защитнику Горскаго не пришло въ голову затронуть вопросъ съ этой стороны; онъ предпочелъ иное средство защиты, къ настоящему случаю вовсе непримѣнимое, и выказалъ себя крайне неумѣлымъ адвокатомъ. Онъ наказанъ за это рѣшеніемъ суда, который не призналъ Горскаго даже заслуживающимъ снисхожденія и приговорилъ его къ смертной казни чрезъ повѣшеніе.
Но что сдѣлали изъ процесса Горскаго и особенно изъ рѣчи его защитника нѣкоторые усердные публицисты -- просто уму непостижимо! Словно соскучившись долгимъ ожиданіемъ повода, на которомъ можно бы было повторить позабытые нападки на молодежь и на все "современное," они дружно накинулись на рѣчь защитника Горскаго -- и возопили.
"Московскія Вѣдомости" намѣревались было сперва поступить сдержаннѣе всѣхъ. Печатая защитительную рѣчь, они просто выкинули изъ нея то мѣсто, которое мы привели выше, и прошли его полнымъ молчаніемъ. Но когда въ "Русскомъ Инвалидѣ" появился полный текстъ защиты, тогда и они напечатали пропущенное мѣсто, сопровождая его, между прочимъ, слѣдующими словами: "нельзя оставить безъ вниманія фразъ, при чтеніи которыхъ не знаешь, чему болѣе удивляться, нравственнымъ ли понятіямъ защитника, или той храбрости, а можетъ быть и наивности, съ которыми они были высказаны въ публичномъ засѣданіи суда. Во всякомъ случаѣ, во имя глубоко-оскорбленной общественной совѣсти, нельзя оставить этихъ возмутительныхъ фразъ безъ протеста, хотя и запоздалаго, потому что онъ дѣлается безъ суда, а въ газетѣ".
"Современныя Извѣстія" оставили далеко позади себя "Московскія Вѣдомости", въ энергіи протеста противъ рѣчи защитника и въ глубокомысліи выводовъ изъ дѣла Горскаго. "Нѣкоторые возмущаются", замѣчаетъ газета, "Что у насъ способны раздаваться такія разсужденія. Возмущаться поздно; надобно всматриваться и поучаться: это есть знаменіе времени; дѣяніе Горскаго не есть исключительное явленіе и рѣчь его защитника нисколько не натянута. Не прошло двухъ лѣтъ, какъ мы были свидѣтелями совершенно подобнаго преступленія, схожаго съ настоящимъ до самыхъ послѣднихъ подробностей. Даниловъ, тоже молодой человѣкъ, едва переступившій за двадцать лѣтъ, тоже пошелъ на убійство съ единственною холодною цѣлью грабежа, безъ всякаго ослѣпляющаго чувства ненависти или мщенія, и тоже избиваетъ не одну жертву, а цѣлое семейство... Когда подумаешь, что это не случайностъ, что этимъ говоритъ время, что это ц ѣ лый особый строй мысли, проникающій въ общественную жизнь въ видѣ сознательной и безсознательной привычки -- становится страшно за будущее передъ этою борьбою за существованіе, такъ обидно для человѣческаго достоинства воспроизводимою въ человѣческомъ мірѣ, и притомъ въ его обиходной жизни".
"Да", повторяетъ за "Современными Извѣстіями" газета "Вѣсть", "краснорѣчиво время, которое говоритъ грабежами и убійствами и къ тому же словоохотливо. Когда общественная атмосфера все болѣе и болѣе пропитывается міазмами, разъѣдающими основныя начала общественнаго быта, когда упадокъ гражданской дисциплины растлѣваетъ личность, а возбужденіе плотоядныхъ страстей сбиваетъ ее со святого пути честнаго труда, указуя легкій путь стяжанія попраніемъ общественныхъ и нравственныхъ законовъ, когда начала, созидавшія и охранявшія общественный порядокъ втеченіи вѣковой работы исторіи, съ наглостью предаются поруганію, а ядъ соціализма проводится во всѣ поры народнаго тѣла подъ легкой полумаской развитія, прогресса, цивилизаціи, народныхъ началъ и даже патріотизма. Грабежи и убійство -- знаменіе времени! Неужели же это плодъ того пресловутаго прогрессивнаго движенія, которымъ до опьяненія самохвальствовало наше общество, неужели это плодъ того общественнаго пробужденія, которое должно било вдругъ, магическою силою, исторгнуть Россію изъ "мрака невѣжества," изъ "мертваго застоя"; неужели же общество вмѣстѣ съ дремотою сбросило и тѣ нравственныя узы, которыя сдерживаютъ страсти и гармонически соединяютъ интересы цѣлаго съ интересами частей, общество съ личностью?.." Говоря собственно о рѣчи защитника, "Вѣсть" иронически замѣчаетъ: "вдругъ высказать нагую правду, изобличающую задушевныя стремленія изв ѣ стной среды, не прикрывая ее узорчато-пестрыми одеждами, которыя иные мастера ткутъ изъ патріотизма, народныхъ началъ, развитія, прогресса и т. д. fi, quelle gaucherie!... Г. защитникъ, вы сдѣлали ужасную неловкость, вы насъ предали, скажетъ извѣстная среда. Это измѣна нашимъ демократически-соціальнымъ стремленіямъ Вы даете готовое оружіе въ руки зловредной газеты Н ѣ сть, которая можетъ заключить, что то, что мы возвѣщаемъ какъ знамя прогресса, народныхъ началъ и патріотизма, есть ничто иное, какъ такое помраченіе здраваго смысла и такая испорченность воли, которыя ведутъ къ самому звѣрскому и гнусному преступленію противъ христіанской нравственности, противъ историческихъ началъ общественнаго строя, противъ общественной безопасности".
Можно бы было ограничиться нѣсколькими восклицательными знаками, поставивъ ихъ въ концѣ каждой изъ приведенныхъ выше тирадъ. Но мы этого не сдѣлаемъ. Мы покажемъ, какая удивительная пустота скрыта подъ этими трогательными фразами; какимъ празднословіемъ съ "краской благонамѣренности занимаются люди, считающіе себя серьезными публицистами, какъ заѣла ихъ привычка кидать во всѣ стороны громкія фразы съ извѣстнымъ оттѣнкомъ, хотя бы для этого не было ни малѣйшаго повода. Кстати же довольно нѣсколькихъ словъ, чтобъ показать все это.