Читатели видѣли, что приведенныя выше восклицанія держатся на двухъ фактахъ. Во-первыхъ, на самомъ фактѣ преступленія Горскаго, во-вторыхъ, на рѣчи его защитника. Остановимся сперва на первомъ. Мы уже сказали выше, что побужденія, руководившія Горскимъ во время убійства, остались невыясненными; слѣдовательно, газеты не имѣли никакого основанія строить на нихъ свои выводы. Интереснѣе всего то, что сама "Вѣсть" сомнѣвалась въ справедливости корыстныхъ побужденій Горскаго. "Этотъ процессъ", замѣчаетъ она между прочимъ, "займетъ въ нашей судебной лѣтописи очень видное мѣсто... по не разъясненной на суд ѣ загадочности преступленія ". Какимъ же образомъ, спустя нѣсколько строкъ, она такъ очевидно противорѣчитъ самой себѣ, считая вполнѣ разъясненнымъ то, что сама же назвала неразъясненнымъ и загадочнымъ? На чемъ же держатся ея восклицанія, когда основанія, на которыхъ они построены, отрицаются ею же самою? Другія газеты хотя не проговорились подобно "Вѣсти", но все-таки несомнѣнно признавали то, что признавалось всѣми, именно, что корыстная цѣль убійства подлежитъ величайшему сомнѣнію. И однакожъ, они мало того, что признали ее но наружности совершенно очевидною, но еще стали обобщать ее, называя знаменіемъ времени. Но допустимъ даже, что Горскій совершилъ убійство съ цѣлью грабежа, хотя, какъ мы сказали, это вовсе недоказано. Неужели же станетъ кто нибудь изъ здравомыслящихъ людей на основаніи этого единичнаго факта строить обвиненіе противъ всей современной молодежи? Неужели преступленіе Данилова, раздѣленное отъ преступленія Горскаго полутора годами разстоянія, можетъ имѣть съ нимъ что нибудь общее? Неужели, наконецъ, достаточно двухъ фактовъ, даже одновременно совершившихся на пространствѣ обширной Россіи, чтобы видѣть въ нихъ какое либо знаменіе времени?! Что бы сказали намъ эти самые публицисты, еслибъ мы, на основаніи несравненно большаго количества фактовъ другого характера, стали строить общіе выводы, для нихъ не совсѣмъ пріятные? Намъ, напримѣръ, было бы очень легко собрать въ одно слѣдующіе судебные факты: о сынѣ генералъ-майора Трифоновѣ, обвинявшемся въ кражѣ вещей у своего отца, о кражѣ помѣщикомъ Шоховскимъ двухсотъ тысячъ изъ симферопольской земской управы, о князѣ Трубецкомъ, обвинявшемся въ поддѣлкѣ росписокъ, о титулярномъ совѣтникѣ Бильбасовѣ, обвиняемомъ въ мошенничествѣ и подлогѣ, о дворянинѣ Бржозовскомъ, обвиняемомъ въ кражѣ со взломомъ, о губернскомъ секретарѣ Леоновѣ, обвиняемомъ въ подлогѣ по службѣ, о прапорщикѣ Лялинѣ, обвиняемомъ въ подлогѣ, о дворянинѣ Колосовѣ, обвиняемомъ въ мошенничествѣ, о харьковскихъ дворянахъ, обвинявшихся въ поддѣлкѣ серій, и т. д. Что бы сказали эти самыя газеты, еслибъ мы въ приведенныхъ фактахъ, число которыхъ легко можно увеличить до сотни, стали видѣть знаменіе времени и дѣлать изъ нихъ общіе выводы, еслибъ мы стали утверждать, что дворяне, чиновники и военные въ настоящее время совершенно изолгались, изворовались, потеряли совѣсть и т. д. Мы думаемъ, что насъ не похвалили бы за такіе выводы. А между тѣмъ, по логикѣ благонамѣренныхъ публицистовъ, мы имѣли бы полное право дѣлать подобные выводы, тѣмъ болѣе, что у насъ не одинъ, не два, а цѣлыя сотни фактовъ. И вотъ, если принять ко вниманіе это обстоятельство, если съ этой стороны взглянуть на восклицанія "благонамѣренныхъ публицистовъ", то какими представятся они жалкими, если не каррикатурными! Всѣ эти наусышванія, всѣ эти увѣренія, что отечество въ опасности, что побужденія, руководившія Горскимъ, представляютъ цѣлый особый строй современной мысли, что молодежь, готова при первомъ случаѣ разсыпать убійства направо и налѣво -- все это оказывается пуфомъ, выдуманнымъ съ цѣлью поточить притупившееся "благонамѣренное" жало, все это беззастѣнчивая, нахальная ложь, даже незамаскированная приличнымъ образомъ, и въ которую не вѣрятъ сами публицисты.

Теперь взглянемъ на второй фактъ -- рѣчь защитника Горскаго, также послужившую основаніемъ для вышеприведенныхъ тирадъ. Мы уже подробно доказали, что защитникъ выказалъ себя только какъ неумѣлый адвокатъ, кое-что слышавшій, но малосвѣдущій въ адвокатскомъ дѣлѣ. Съ какой же стати газеты выставили его представителемъ "цѣлаго класса людей", отвергающихъ будто бы всѣ существующія основы государственной и общественной жизни? Развѣ не очевидно для всякаго, что защитникъ, построивъ свою рѣчь на ложномъ основаніи, долженъ былъ но необходимости или говорить то, что онъ говорилъ, или же молчать? Молчать ему не хотѣлось, и вотъ онъ говорилъ. Противъ чего же возстаютъ газеты? Противъ того, что рѣчь защитится не соотвѣтствовала данному факту, то есть, что она непримѣнима къ Горскому, или что она сама по себѣ была безнравственна? Но въ первомъ случаѣ ее слѣдуетъ считать плохою, неидущего къ дѣлу, и только. Что же касается до того, что она безнравственна сама по себѣ, безъ всякаго отношенія къ Горскому, то есть, что безнравствененъ принципъ, на которомъ она построена, то противъ этого говорятъ безчисленные факты, которые не могутъ быть неизвѣстны самимъ "благонамѣреннымъ публицистамъ". Выше мы замѣтили, что присяжные засѣдатели очень часто оправдывали такихъ подсудимыхъ, которые даже сами сознавались въ совершенномъ преступленіи, и что оправдательные приговоры произносились именно въ силу представляемыхъ защитниками доказательствъ того, что подсудимые, рѣшаясь на преступленіе, находились въ самомъ безвыходномъ положеніи. Слѣдовательно, само общество, въ лицѣ присяжныхъ засѣдателей, признавало возможность такихъ случаевъ, когда преступленіе можетъ быть совершено самымъ честнымъ, самымъ нравственнымъ человѣкомъ, словомъ такимъ, котораго не за что наказывать. Противъ чего же возстаетъ ограниченная благонамѣренность публицистовъ? Отчего же она не подымала своего голоса въ тѣхъ случаяхъ, о которыхъ мы сейчасъ упомянули? Отчего она щадила какъ защитниковъ, такъ и присяжныхъ засѣдателей, оправдывавшихъ лицъ, завѣдомо преступныхъ? Зачѣмъ такая непослѣдовательность? Коль рубить -- такъ ужь съ плеча.

Итакъ, мы видимъ, что кромѣ неумѣлости защитника, изъ рѣчи его ничего нельзя вывести, и газетныя восклицанія, построенныя на этой рѣчи, также оказываются ходульными. Противъ чего тутъ было "протестовать, во имя глубоко оскорбленной общественной совѣсти", къ чему было приплетать "задушевныя стремленія извѣстной среды", изъ-за чего бѣсноваться и взывать къ общественной безопасности? Это просто отозвалась старая привычка, пробужденная крупнымъ судебнымъ фактомъ, наружность котораго показалась публицистамъ столь соблазнительною, что они не могли побѣдить въ себѣ желанія проѣхаться еще разъ на своемъ истасканномъ отъ частаго употребленія конькѣ.

Вообще къ разсужденіямъ "благонамѣренныхъ публицистовъ" слѣдуетъ относиться съ величайшею осторожностью, особенно въ настоящее время. Съузивъ свой кругозоръ до послѣдней степени, потерявъ изъ-подъ ногъ почву, на которой еще недавно имъ было такъ удобно развивать свои "благонамѣренныя идеи", они стали пробѣгать къ натяжкамъ, преувеличеніямъ, даже къ сознательной лжи и, подъ именемъ патріотизма, проповѣдывать жестокосердіе и злобу. На каждое, самое. естественное, человѣческое чувство они стали смотрѣть недовѣрчиво, подозрѣвая не явилось ли оно подъ вліяніемъ какой нибудь "зловредной" теоріи. Нападая, напримѣръ, на рѣчь защитника Горскаго, они преслѣдовали ее не за то, что она нисколько не относилась къ дѣлу, аза то, что она была построена на извѣстномъ принцип ѣ, который такъ имъ ненавистенъ; а между тѣмъ этотъ принципъ совпадаетъ съ самыми лучшими-сторонами человѣческаго сердца, и присяжные засѣдатели, поддерживая этотъ принципъ, можетъ быть, и не подозрѣваютъ о его существованіи. Они руководствуются простымъ человѣческимъ чувствомъ и здравымъ смысломъ, и только въ силу этого обстоятельства являются, помимо своей воли, сторонниками принципа. Конечно, ни студентъ Даниловъ, ни гимназистъ Горскій, совершая преступленія, не обнаружили достаточныхъ основаній для того, чтобы можно было считать ихъ дѣйствія сколько нибудь извинительными. Но вѣдь же множество такихъ фактовъ, въ которыхъ положеніе подсудимыхъ, рѣшавшихся на преступленіе, дѣйствительно ужасно и дѣйствительно способно вызвать самое теилое участіе у всѣхъ, имѣющихъ сердце. Мы, напримѣръ, помнимъ одно дѣло, производившееся въ петербургскомъ окружномъ судѣ. Обвинялся мелкій чиновникъ въ кражѣ старыхъ бумагъ изъ присутственнаго мѣста, гдѣ онъ служилъ. Кража совершена при слѣдующихъ обстоятельствахъ: дочь подсудимаго тяжело захворала; хорошо лечить ее у отца не было никакихъ средствъ; дѣвочка, наконецъ, умерла, и какъ разъ въ то время, когда отецъ истратилъ на нее послѣднія свои деньжонки. Нужно заказывать гробъ, нужно платить за погребеніе -- а денегъ ни копѣйки. Бросился отецъ въ одно мѣсто, бросился въ другое -- нигдѣ не даютъ. Долго и напрасно метался онъ изъ стороны въ сторону, наконецъ, рѣшился на кражу; отправился въ департаментъ, добылъ гдѣ-то нѣсколько пачекъ старыхъ архивныхъ дѣлъ и продалъ ихъ въ мелочную лавку за три или четыре рубля, которые и истратилъ на похороны. Конечно, еслибъ поручить защиту этого дѣла г. Каткову или г. Скарятину, то они, можетъ быть, не только не стали бы защищать чиновника, но протестовали бы противъ его поступка "во имя глубоко оскорбленной общественной совѣсти." И такихъ фактовъ очень много, особенно въ послѣднее время, Разница между ними только та, что въ однихъ тяжелыя обстоятельства подсудимаго выставляются сами собою и дѣйствуютъ непосредственно на слушателей, тогда какъ въ другихъ требуется нѣкоторое адвокатское искуство, чтобы вывести эти обстоятельства наружу. Вотъ въ этихъ-то послѣднихъ случаяхъ и обвиняютъ, обыкновенно, защитниковъ- въ томъ, что они дѣлаютъ натяжки или дѣйствуютъ въ силу "соціальной похоти," какъ выразилась газета "Вѣсть". Конечно, нужно гораздо лучше знать человѣческую натуру, чѣмъ знаютъ ее "благонамѣренные публицисты," чтобы умѣть вѣрно оцѣнивать человѣческіе поступки; нужно имѣть не такое заскорузлое сердце, какимъ надѣлила ихъ природа, чтобы отыскать "смягчающія обстоятельства" тамъ, гдѣ они не сами собою бросаются въ глаза; нужно отвыкнуть отъ привычки смотрѣть на подсудимаго, какъ на "соціалиста" или "демагога.," и видѣть въ немъ просто "человѣка," словомъ, нужно хорошенько умыть руки и тогда уже приступать къ оцѣнкѣ человѣческихъ дѣйствій. Многіе, напримѣръ, только ухмыляются, когда защитники пробуютъ отыскать оправдательные факты въ такихъ преступленіяхъ и у такихъ подсудимыхъ, гдѣ, повидимому, ничего подобнаго отыскать невозможно. "Ишь, разсуждаютъ эти господа, вздумалъ отвергать свободу воли! Знаемъ мы эти штуки! Насъ не надуешь!" Или: "нечего, нечего излагать передъ нами соціально-деспотическія теоріи; мы имъ не повѣримъ" и т. п. Словомъ, эти господа лишились способности наблюдать жизнь такъ, какъ она есть; они на все привыкли смотрѣть съ точки зрѣнія защитниковъ государства, обуреваемаго различными вредными теоріями, и потому они страдаютъ крайнею близорукостью. Ихъ могутъ расшевелить только крупные факты, картинно притомъ обставленные и эффектно освѣщенные. Простыя же человѣческія впечатлѣнія имъ недоступны. Если, напримѣръ, они видятъ, что человѣкъ, находившійся въ тяжелыхъ обстоятельствахъ, рѣшился на самоубійство, то они повѣрятъ, что положеніе его было дѣйствительно тяжелое, какъ бы ни были маловажны во наружности побудительныя причины. Но если въ силу тѣхъ же самыхъ причинъ, человѣкъ рѣшается на какое нибудь другое преступленіе, то врядъ ли они отнесутся къ нему съ такимъ же сочувствіемъ или хоть снисхожденіемъ, именно потому, что здѣсь уже не будетъ того эффекта. Посмотримъ же на нѣкоторые случаи самоубійства, происшедшіе въ послѣднее время.

Анализируя многіе изъ этихъ случаевъ, иной можетъ подивиться видимому отсутствію причинъ, заставившихъ человѣка лишить себя жизни. А между тѣмъ фактъ самоубійства говоритъ, что причины эти были слишкомъ сильны. И кто знаетъ, не обвинили ли бы этого самоубійцу, еслибъ онъ, подъ вліяніемъ тѣхъ же причинъ, совершилъ не это, а какое нибудь другое преступленіе, напримѣръ, кражу? Вѣдь видимыя причины такъ ничтожны! Вотъ, напримѣръ, восемнадцатилѣтній юноша, мѣщанинъ Николай Красильниковъ: онъ молодъ, здоровъ, имѣетъ руки и голову. Соверши онъ какую нибудь кражу,-- можно ли было бы допустить, что онъ сдѣлалъ это но бѣдности? А между тѣмъ полицейское дознаніе обнаружило, что этотъ Красильниковъ, именно "по неимѣнію никакихъ занятій и средствъ къ жизни, рѣшился на самоубійство и бросился въ Фонтанку". Или вотъ другой субъектъ, коллежскій секретарь Соколовъ, служащій въ рязанской духовной консисторіи. Хотя, положимъ, семейство у него и большое, а жалованье маленькое, хотя, слѣдовательно, жизнь его и не можетъ быть особенно радостной, но вѣдь живутъ же люди. И соверши этотъ Соколовъ какое нибудь преступленіе -- врядъ ли его оправдали бы, особенно такіе господа, какъ Скарятинъ, Катковъ и имъ подобные. Между тѣмъ нужда заставила его броситься съ моста въ оврагъ и размозжить себѣ голову. Мало того, онъ сдѣлалъ это совершенно сознательно и даже имѣлъ настолько твердости, что написалъ письмо и передалъ его кому-то изъ проходившихъ по мосту, за нѣсколько секундъ до самоубійства. "О себѣ я скажу, говоритъ въ этомъ письмѣ Соколовъ, что я такой-то. За декабрь мѣсяцъ 1867 года жалованья я получилъ 6 р. с., а за январь и послѣдующіе мѣсяцы получалъ по 2 рубля, но той причинѣ, что былъ болѣнъ, а между тѣмъ выдалъ старшую дочь Евдокію въ замужество за г. Муратова. Семейство мое, кромѣ меня, состоитъ изъ шести душъ, которыхъ содержать и пропитывать, по совершенной несостоятельности своей и неимѣнію къ тому всякихъ средствъ, окончательно не могу, посему и расположилъ себя на такую постыдную смерть. Это своеручно писалъ я въ консисторіи, безъ четверти въ одинадцать часовъ утра, на день си. Троицы, въ бытность въ канцеляріи такихъ-то и такихъ чиновниковъ". Въ настоящемъ случаѣ мы, конечно, по необходимости должны вѣрить, что исповѣдь Соколова совершенно искренна, и что причины, побудившія его къ самоубійству, были дѣйствительно сильны, -- кому же пріятно умирать по собственной волѣ... Этому повѣрятъ даже благонамѣренные публицисты. Но, повторяемъ, соверши Соколовъ вмѣсто самоубійства какое нибудь другое преступленіе по тѣмъ же самымъ причинамъ, и скажи на судѣ то самое, что онъ сказалъ въ письмѣ, т- е., "по неимѣнію, молъ, никакихъ средствъ къ содержанію семейства и т. д. совершилъ такую-то кражу"--ему врядъ ли повѣрили бы, и преступленіе его приписали бы просто "злой волѣ" подсудимаго.

Возьмемъ теперь факты другого рода. Положимъ, какой нибудь мальчикъ, лѣтъ 12 или 13, совершилъ какое нибудь преступленіе. На судѣ оказывается, что онъ рѣшился на это преступленіе чисто "по своей испорченности" и безъ всякихъ уважительныхъ причинъ, которыя могли бы служить къ уменьшенію его вины. Правда, незадолго до преступленія, его первый разъ въ жизни высѣкли розгами; по развѣ это уважительная причина? Мало ли кого наказываютъ розгами! Между тѣмъ, недавно въ "Одесскомъ Вѣстникѣ" напечатано слѣдующее: "Нѣкто далъ своему 12-лѣтнему сыну, который въ чемъ-то провинился, назидательное наставленіе розгами. Бѣдный мальчикъ, неиспытавшій до той поры такого внушенія, глубоко почувствовалъ оскорбленіе, нанесенное отцемъ. Онъ не вынесъ стыда и рѣшился покончить съ споимъ существованіемъ. Смертельная рана пулей въ лобъ до такой степени исказила его лицо, что отецъ долго не могъ узнать въ обезображенномъ трупѣ покойника своего сына и не хотѣлъ признать его, пока страшныя сомнѣнія не разрѣшились ясными доказательствами".

Возьмемъ, наконецъ, еще случай. Молодая дѣвушка поступила въ мастерскую; шить хорошо она еще не научилась. Это лишаетъ ее возможности заработывать деньги, и кромѣ того хозяйка и другіе мастерицы ее преслѣдуютъ: первая -- выговорами и наказаніями, вторыя -- насмѣшками. Тоскуя, возмущаясь и напрасно ища выходъ изъ своего положенія, дѣвушка совершаетъ какое нибудь преступленіе. Конечно, мы врядъ ли оправдаемъ ее или даже уменьшимъ ей наказаніе, потому что предъ нами, повидимому, не будетъ ни одного факта, объясняющаго преступленіе дѣвушки. Между тѣмъ недавно въ Москвѣ былъ такой случай: шестнадцатилѣтняя солдатская дочь, Александра Кешская, бросилась въ рѣку. Когда ее вытащили уже безчувственною, а потомъ привели въ чувство -- первыми ея словами были: "простите, никогда не буду". При спросѣ, почему она рѣшилась на самоубійство, дѣвушка отвѣчала: "я живу у хозяйки и никакъ не могу привыкнуть хорошо шить, а подруги мои надо мной смѣются, оттого я и хотѣла утопиться".

Всѣ эти факты показываютъ, что иногда, повидимому, самые ничтожные причины такъ сильно дѣйствуютъ на человѣка, что приводятъ его въ совершенно ненормальное состояніе, при которомъ онъ рѣшается даже на самоубійство. Самоубійство по закону есть такое же самостоятельное преступленіе, какъ кража, обманъ, мошенничество, убійство и т. п. По отношенію же къ личности преступника, его слѣдуетъ считать самымъ невыгоднымъ преступленіемъ. Вообще говоря, по законному чувству самосохраненія, человѣку должно быть труднѣе рѣшиться на самоубійство, чѣмъ на какое нибудь другое преступленіе. Человѣкъ, рѣшающійся на кражу или убійство, можетъ разсчитывать, во-первыхъ, что поступокъ его останется нераскрытымъ, что онъ, выйдя незаконнымъ образомъ изъ своего такъ называемаго безвыходнаго положенія, избѣгнетъ вмѣстѣ съ тѣмъ и наказанія; во-вторыхъ, часто случается, что человѣкъ, совершая преступленіе, самъ идетъ на наказаніе, предпочитая жизнь въ тюрьмѣ, или въ каторгѣ жизни на свободѣ. Но человѣкъ, рѣшающійся на самоубійство, идетъ на вѣрную смерть, на полное уничтоженіе своей личности. Слѣдовательно, можно съ полнымъ правомъ утверждать, что причины, толкающія человѣка на самоубійство, должны считаться несравненно сильнѣе тѣхъ, вслѣдствіе которыхъ люди совершаютъ всякія другія преступленія. Но каковы же причины въ приведенныхъ нами трехъ случаяхъ самоубійства? Бѣдность, чувство обиды и стыда. Первая причина еще многими считается уважительною; что же касается до второй и третьей, то есть обиды и стыда, то къ нимъ, обыкновенно, относятся очень легко, ихъ часто не считаютъ важными двигателями въ человѣческихъ поступкахъ, и преступленія, совершаемыя подъ вліяніемъ стыда или обиды, объясняютъ обыкновенно дѣйствіемъ злой воли человѣка. Между тѣмъ мы видимъ, что эти причины бываютъ иногда столь сильны, что побуждаютъ человѣка даже на самоубійство, то есть, на самое невыгодное для него преступленіе. Этимъ мы хотимъ показать, какъ слѣдуетъ быть осторожнымъ въ отысканіи истинныхъ причинъ, руководящихъ человѣческими поступками, и съ какою строгостью нужно относиться къ мнѣніямъ тѣхъ изъ "благонамѣренныхъ) дѣятелей, близорукость которыхъ признаетъ только эффектно обставленныя и ярко освѣщенныя причины, и которые подъ видомъ патріотизма проповѣдуютъ жестокосердіе, а безнравственными называютъ самыя чистыя, самыя гуманныя побужденія. Случаи самоубійства могутъ въ этомъ отношеніи принести не малую пользу обществу. Изучая ихъ внимательно) можно научиться правильнѣе смотрѣть на преступленіе и вѣрнѣе опредѣлять многія изъ тѣхъ, которыя обыкновенно объясняются злою волей или испорченною натурою человѣка. Эти соображенія мы въ особенности рекомендуемъ вниманію присяжныхъ засѣдателей. которые легко могутъ осуществить ихъ на дѣлѣ.

-----

Сопоставляя и сравнивая между собою нѣкоторые одинаковые факты изъ жизни Петербурга и провинціи, приходится удивляться той требовательности и взыскательности, которыя обнаруживаетъ Петербургъ и той патріархальности, какая господствуетъ въ провинціи. Намъ кажется, что провинціалы, близко знакомые съ окружающею ихъ жизнью, должны считать всѣхъ поголовно петербуржцевъ людьми, крайне безпокойными, мелочными и придирчивыми. Дѣйствительно, Петербургъ можно назвать богатымъ бариномъ съ самыми утонченными привычками и избалованнымъ вкусомъ, бариномъ, изнѣженнымъ до крайности, любящимъ комфортъ и сердито ворчащимъ, если ему самому приходится класть себѣ что-нибудь въ ротъ; тогда какъ провинція должна довольствоваться скромною ролью бѣдняка, завистливо смотрящаго на недоступныя ей блага.