-- Но, когда я пришел сюда, нет, постой, ведь у меня старуха-мать, -- она слепая, и вот она тоже помешалась и ни днем, ни ночью не давала мне покою, так что, в конце концов, я должен был уступить ей и повести ее сюда.
-- Но вот что я скажу тебе, -- прибавил он шепотом, -- я боялся; все время у меня было предчувствие несчастия, что-то предостерегало меня, да, я боялся!
Он взглянул на старика и сердито перебил сам себя:
-- Нет, неправда! Я не боялся его, -- я его ненавидел, и когда он стоял передо мной со своими иссохшими членами и горящими глазами, -- глаза, эти глаза, -- с тех пор я вижу их повсюду... Но я не боялся его; он проклинал и угрожал, говорил о каре Господней и об адском огне, и тогда я расхохотался над ним, прямо в лицо ему расхохотался!
Он тревожно и пытливо взглянул на старика. Тот вырвался от него, как от зачумленного.
-- Горе тебе! Что ты сделал! -- воскликнул он.
Лицо Иуды омрачилось, и подозрение мелькнуло в его взоре.
-- Да, я сделал это, -- глухо сказал он, -- и сделал бы это и во второй раз... Ты сам же сказал, чего мне бояться его?
Старик испуганно отступил назад и, как бы стараясь остановить его, протянул вперед руки. Иуда презрительно засмеялся.
-- Ты тоже боишься его!