Он повернулся и прошел несколько шагов; потом опять остановился и произнес медленно, как бы вызывающе:
-- Я ненавижу его!
И, не обращая больше внимания на старика, он удалился медлительной поступью, упрямо питая в себе эту мысль, цепляясь за нее, как за спасительную доску в том сомнении, которое пробудилось в его душе.
Вдруг ему вспомнились последние слова старца, и он снова остановился.
-- Мне горе? -- подумал он. -- За что? И он, пророк, тоже проклял меня! А я сам, разве не клял я и не проклинал!
Внезапно на него напала ужасная тоска; повинуясь внушению минуты, он упал на колени и пролепетал:
-- Господи, неужели же все -- проклятие? Господи, я устал клясть и устал принимать проклятия. Господи, Господи!
Но у него было безотрадное чувство, что молитвы его, никем не услышанные, тщетно оглашают пространство.
"Ах, я глупец! -- подумал он, -- ведь Он Бог гнева! Но в чем же моя вина, в чем же моя вина?"
Он бросился на землю и закрыл лицо руками. Им овладела глубокая, горькая печаль, какой он раньше не испытывал никогда; ему захотелось плакать, но вместе с тем он чувствовал, что у него нет слез. И сердце в его груди терзалось болью, которой он не понимал и которой не мог дать исхода.