Порой Он входил в синагоги и проповедывал там, но всего охотней говорил Он на открытом воздухе, на вершинах холмов или на зеленых откосах, опускавшихся к морю, и тогда слова Его были особенно кротки и прекрасны, со светлыми образами, взятыми с поля и из леса; тогда природа точно вторила Его речам таинственными, полными предчувствия голосами, и отблеск счастия лежал тогда на Его лице, и в голосе Его слышались глубокие, дивные звуки.
Случалось тогда, что тот или другой угадывал истинную сущность Его учения и проникался трепетом пред его простым величием, и во многих сердцах звучал тогда отголосок этого слова, постоянно повторявшегося, подобно знаменательному припеву, в Его речах, этого слова, которое уста Его никогда не уставали произносить, а взгляд изъяснять: любовь, любовь ко всему и ко всем.
IX
В тихий, чудный летний день Иуда стоял на одной из возвышенностей, окружающих город Капернаум и длинными, поросшими лесом откосами спускающихся к Генисаретскому озеру. Прошло несколько часов после полудня; солнце медленно склонялось к западу на синем, искрившемся светом небе, а внизу, точно громадное серебряное зеркало, лежал со своей ослепительно-прозрачной гладью Генисарет.
Воздух был мягок и напоен теплым ароматом.
Но Иуда дышал тяжело, как будто это благоухание давило ему грудь. Из Назарета, куда ом пошел сначала, он направил свой путь сюда, идя по следам того, кого искал.
Всюду, куда он ни попадал, молва о новом Пророке обводила его словно волшебным кругом, в котором он чувствовал себя замкнутым все тесней и тесней; этот круг наполнял собою воздух, которым он дышал, и вливал в его кровь свою лихорадочную напряженность.
Он не знал больше ни голода, ни жажды, ни усталости; он только стремился к будущему, носившемуся, как ослепительное сияние, перед его глазами, стремился к тому мгновению, когда он вновь увидит этого дивного Человека. Лишь бы увидеть Его, только бы увидеть, вот все, что он мог представить себе; что произойдет потом, об этом он не решался и загадывать.
И вот он пришел сюда, в Капернаум, любимый город Пророка, где, по слухам, Он пребывал в настоящее время. Но теперь, когда он был, наконец, у цели, какая-то тяжесть легла ему на грудь. Он посмотрел вокруг, и тут впервые бросилась ему в глаза эта окружавшая его природа, столь непохожая на его родные места. Светлая и жизнерадостная, она, тем не менее, стеснила ему сердце, какое-то зловещее предчувствие вызвала в нем. Так здесь, значит, он вновь увидит Его, этого Человека, образ Которого неизменно стоял перед ним в рамке ночного уныния пустыни! И вдруг оказалось, что в первый раз с той поры он не может вызвать в своих мыслях Его образ.
Он делал усилия, пытался освободиться от всех внешних впечатлении, все свое сознание сосредоточить на воспоминании, все было тщетно: этот образ ускользал от него, не хотел сложиться в нечто цельное, с определенными очертаниями, и, в конце концов, исчез совершенно, точно изгладившись из его души.