За этим последовало время, похожее на то, которое предшествовало кончине матери и уходу Иуды из родных мест. Он чувствовал себя как бы беспомощной жертвой двух противоборствующих, несогласимых сил. Когда он был с Иисусом, мысль о прежней его жизни отравляла ему его счастье, теперь, когда он сызнова бросился в объятия этой жизни, образ Иисуса стоял перед ним, как горящий неугасимым пламенем призыв. Днем ему еще удавалось иногда заглушить свои мысли, но ночью... он боялся ночи с ее одиночеством и безмолвием!
Поэтому, когда он проходил однажды мимо нищего Аввы, сидевшего в полудремоте на углу улицы, его осенила внезапная мысль. Он посмотрел вокруг, улица была пуста; тогда он подошел к нищему.
Авва поднял на него свой тупой, равнодушный взгляд, но ничто в его лице не показывало, что он узнал Иуду.
-- Слушай-ка! -- коротко и резко сказал Иуда. -- Где ты ночуешь?
Нищий ответил на это хриплым смехом.
-- Где ночую? У себя дома!
Иуда смотрел на него с удивлением.
-- У себя дома? Где же это?
Нищий гордо взглянул вокруг себя и ответил, хохоча по-прежнему:
-- Везде! Все, все мое!