Однако апологетъ, который преклоняется передъ Сократомъ и высоко цѣнитъ философію, все еще старается найти нѣчто въ родѣ компромисса. Онъ открываетъ всякаго рода связующія звенья между греками и Христомъ: даже въ эллинской религіи онъ находитъ сходныя представленія, какъ ни безконечно выше христіанская нравственность стоитъ надъ моралью греческаго Олимпа. Пришествіе Христа и даже вся его жизнь предсказаны пророками. Мы вѣримъ въ это, а вслѣдствіе этого и въ судъ Божій. Впрочемъ, нѣчто подобное же говоритъ и Платонъ; всѣмъ, что греки разсказываютъ объ этихъ вещахъ, они обязаны пророкамъ; если же они и противорѣчатъ самимъ себѣ, то это происходитъ вслѣдствіе ихъ собственнаго недостаточнаго пониманія. Такимъ образомъ, Духъ Божій уже ранѣе также проявлялъ себя въ человѣкѣ, и ни одинъ человѣкъ, умершій во грѣхахъ до Христа, не заслуживаетъ прощенія.-- Апологія заканчивается ученіемъ о тѣхъ мѣрахъ, въ которымъ прибѣгаютъ злые демоны, чтобы совратить человѣка, и интереснымъ изложеніемъ обычаевъ тайной вечери.
Несмотря на всю безыскусственность этого сочиненія, въ авторѣ его все таки видѣнъ замѣчательный человѣкъ. Онъ безстрашно говоритъ истину въ глаза, чувство справедливости въ немъ непреклонно, но все-таки и онъ признаетъ возможность извѣстнаго компромисса. И какъ разъ то обстоятельство, что столь мягкій по природѣ человѣкъ говоритъ такія смѣлыя слова, и доказываетъ силу цѣлаго, проявляющуюся въ отдѣльныхъ личностяхъ. Полную противоположность мягкому, эллински образованному Іустину представляетъ непривѣтливый, но оригинальный вавилонянинъ Татіанъ. Въ его лицѣ снова выступаетъ чуждый эллинской культурѣ Востокъ, который въ сущности постоянно питалъ злобу въ греческому міру и лишь послѣ отчаяннаго сопротивленія былъ мѣстами покоренъ болѣе могучей греческой цивилизаціей. Татіанъ былъ варваромъ и съ гордостью признавалъ это. По его мнѣнію, наука и искусство зародились на востокѣ, греки являются лишь подражателями. Эллинское краснорѣчіе -- пустое надувательство, поэзія грековъ -- безнравственна, философы ихъ -- пьяницы и моты, которые много думаютъ о себѣ, говорятъ глупости и постоянно противорѣчатъ другъ другу, вся ихъ наука вообще -- болтовня. Напротивъ, въ такъ называемыхъ варварскихъ книгахъ, несмотря на всю ихъ внѣшнюю простоту, заключается вся истина. Я не буду касаться здѣсь нападеній Taтіана на греческихъ боговъ и вообще всѣхъ этихъ достаточно избитыхъ темъ. Тѣмъ болѣе, что этотъ варваръ далеко не твердъ въ нихъ; чтобы совсѣмъ покончить съ греческой культурой, онъ дѣлаетъ массу всевозможныхъ замѣчаній о греческихъ статуяхъ, когда же ему было указано, что всѣ эти замѣчанія онъ заимствовалъ изъ старыхъ негодныхъ книгъ, да при томъ еще и не вполнѣ точно, то онъ все таки имѣлъ безстыдство утверждать, будто всѣ эти статуи онъ самъ видѣлъ во время своихъ путешествій. Соотвѣтственно своему пристрастію ко всему восточному, онъ заканчиваетъ указаніемъ на древность іудейскихъ книгъ сравнительно съ юной греческой культурой. Итакъ, это дѣйствительно варваръ, и при томъ еще не совсѣмъ честный, но тѣмъ не менѣе все-таки нельзя умалять его значенія; человѣкъ съ такимъ элементарнымъ инстинктомъ ненависти не можетъ отсутствовать въ изображеніи эпохи.
Такимъ образомъ, одна за другой встаютъ передъ нами интересныя личности. Язычество, однако, тоже опомнилось и обратилось на путь систематическихъ нападеній. Среди язычниковъ также встрѣчаются замѣчательныя личности, и хотя ни одна изъ нихъ не можетъ быть поставлена въ одинъ уровень съ нѣкоторыми христіанами, напр. Тертулліаномъ или Августиномъ, но аргументы ихъ во всякомъ случаѣ такъ остроумны и тонки, что до сихъ поръ еще не утратили своего значенія.
2. Эпоха Тертулліана.
Извѣстная фраза о томъ, что книги имѣютъ свою судьбу, находитъ широкое подтвержденіе въ области христіанской литературы. Множество древнѣйшихъ, а слѣдовательно, и важнѣйшихъ книгъ утеряно, другія, долгое время считавшіяся потерянными, какимъ-то чудомъ теперь открыты вновь, а современная наука, которая въ поискахъ за древними книгами выработала даже особый методъ, обѣщаетъ намъ на этомъ поприщѣ еще большія неожиданности. Въ одномъ только случаѣ слѣдуетъ нѣсколько умѣрить свои надежды, именно, когда дѣло идетъ о такихъ книгахъ, которыя по мѣрѣ силъ предавались забвенію или уничтоженію самими христіанами. Христіане при этомъ дѣйствовали съ большимъ успѣхомъ и по отличному методу. Это относится, во-первыхъ, къ еретическимъ сочиненіямъ, которыя, несмотря на новѣйшія находки, дошли до насъ въ весьма незначительномъ числѣ, и во-вторыхъ, къ полемическимъ сочиненіямъ, направленнымъ вообще противъ христіанства. Изъ послѣднихъ ни одно еще пока не извлечено изъ столь плодородное въ отношеніи находокъ почвы Египта, да, по моему мнѣнію, врядъ ли когда-нибудь будетъ извлечено. Впрочемъ, значительная, можно сказать даже, лучшая часть этихъ сочиненій сохранилась въ направленныхъ противъ нихъ христіанскихъ книгахъ; впрочемъ, изъ послѣднихъ нѣкоторыя также утеряны. Я говорю лучшая, наиболѣе интересная часть: потому-что христіане въ своей борьбѣ противъ этихъ книгъ старались, конечно, особенно основательно опровергнуть самыя ядовитыя, самыя опасныя ихъ положенія. Но все таки такое сохраненіе въ видѣ цитатъ противниковъ можетъ быть лишь отрывочно; многое, что было бы для насъ теперь особенно интересно, совершенно не вошло въ полемику. Только одно видно изъ христіанскихъ полемическихъ сочиненій: противники, какъ уже замѣчено выше, хотя часто и не понимали язычниковъ и еще чаще лишь слабо опровергали ихъ аргументы, но никогда, -- это мы можемъ еще проконтролировать, -- не извращали ихъ словъ и даже не позволяли себѣ малѣйшей ихъ перестановки. Добросовѣстность ихъ, такимъ образомъ, находятся внѣ сомнѣнія.
Такимъ образомъ сохранилась значительная часть знаменитаго сочиненія платоника Цельза противъ христіанства. Онъ далъ ему названіе "Истинное слово". Оно считалось столь опаснымъ, что еще 60--70 лѣтъ спустя послѣ его появленія, по мнѣнію лучшихъ знатоковъ, оно возникло между 177 и 180 гг. по Р. Хр.-- отецъ церкви Оригенъ, по совѣту одного изъ своихъ друзей, выступилъ противъ него съ объемистымъ трудомъ. Оригену понадобилось для этого немного времени, онъ быстро приступилъ къ писанію, далеко еще не вполнѣ вникнувъ въ личность этого врага христіанъ. Это ясно обнаруживается между прочими изъ слѣдующаго. Оригенъ почему-то составилъ себѣ представленіе, что Цельзъ эпикуреецъ, и съ этого началъ свое возраженіе. Но при дальнѣйшемъ теченіи своей работы онъ, къ удивленію, находить, что врагъ мыслитъ далеко не по эпикурейски, а скорѣе склоняется къ платонизму. Однако, вмѣсто того, чтобы передѣлать или пересмотрѣть вновь свое сочиненіе, онъ преспокойно оставляетъ то, что было написано на основаніи ложнаго представленія: дѣло требовало быстроты, и сочиненіе должно было появиться возможно скорѣе. Такимъ образомъ мы еще и теперь можемъ доказать, что христіанскій полемистъ отнесся крайне поверхностно въ утерянному языческому сочиненію. Но книга Оригена имѣетъ еще и много другахъ недостатковъ. Неоднократно чувствуетъ онъ, что врагъ далеко не неправъ, и на его мѣткіе аргументы приводитъ крайне запутанныя возраженія. Чтобъ выйти изъ затруднительнаго положенія, онъ заявляетъ, что Цельзъ въ сущности ужасно безтолковый человѣкъ; но тотъ же самый Оригенъ даетъ вамъ блестящія доказательства противнаго.
Цельзъ гораздо лучше подготовился въ своему сочиненію, чѣмъ его будущій противникъ. Будучи далекъ отъ того, чтобы основывать свое мнѣніе на тѣхъ слухахъ, которые носились въ народѣ относительну сторонниковъ новой вѣры, онъ путемъ основательнаго чтенія христіанскихъ книгъ, библіи, еретическихъ сочиненій и апологій составилъ себѣ полное представленіе объ ученіи и жизни христіанъ. Такимъ образомъ, онъ выступилъ, на противниковъ во всеоружіи. Самое важное для него -- истина; его критическому уму претитъ безусловная вѣра христіанъ, восклицаніе: не изслѣдуй глубоко, возмущаетъ его. Ибо при точномъ изслѣдованіи эта вѣра и оказывается полнымъ ничтожествомъ. И вотъ Цельзъ, -- ходъ мыслей котораго я не могу возстановить вполнѣ, а привожу лишь въ общихъ чертахъ, -- приступаетъ къ опроверженію, и это опроверженіе, несмотря на встрѣчающіяся въ немъ повторенія, слѣдуетъ назвать вполнѣ научнымъ, такъ какъ оно основывается на весьма широкомъ кругозорѣ; онъ слѣдуетъ методу, которымъ пользовались многіе противники христіанства. Прежде всего, по мнѣнію Цельза, нельзя разсматривать христіанство, какъ обособленное явленіе, необходимо указать ему его мѣсто среди религій всего міра. Ибо въ христіанствѣ много аналогій съ другими религіями и культами; про языческаго бога Асклепія разсказываютъ подобныя же вещи, какъ и про Христа, Миѳра и его мистеріи имѣютъ много точекъ соприкосновенія съ христіанскимъ культомъ, рожденіе отъ дѣвы тоже не представляетъ чего либо оригинальнаго, нѣчто подобное встрѣчается и у грековъ. Кромѣ того, слѣдуетъ отдѣлять Ветхій Завѣтъ отъ Новаго. Въ Ветхомъ Завѣтѣ множество крайне безнравственныхъ исторіи: неужели можно считать эту книгу назидательной! Къ тому же Моисей обѣщаетъ лишь временныя блага, Христосъ же проповѣдуетъ любовь и воздержаніе. Всего глупѣе объяснять эти исторіи аллегорически, какъ это дѣлаютъ многіе іудеи и христіане, это крайне шаткая почва, и къ этому пріему можно прибѣгать лишь при вполнѣ безвыходномъ положеніи. Но возьмемъ вообще Ветхій Завѣтъ. Какія дѣтскія вещи разсказываются тамъ о сотвореніи міра, о грѣхопаденіи! Какъ можно говорить до сотворенія солнца о дняхъ творенія, какъ Богъ можетъ отдыхать, говорить или, наконецъ, даже сокрушаться въ своемъ дѣлѣ? Кромѣ того, Ветхій и Новый Завѣтъ приписываютъ діаволу слишкомъ большую власть надъ міромъ. Далѣе, напрасно думаютъ, что потопъ былъ ниспосланъ Богомъ для наказанія людей; стихійныя явленія въ равной мѣрѣ служатъ для всего міра, и неразумно приписывать ихъ однимъ лишь людямъ. И этотъ Богъ, какъ бы просыпаясь отъ долгаго сна, посылаетъ своего духа въ ничтожный уголокъ міра въ эту крошечную, презираемую всѣми Палестину. Онъ знаетъ, что сынъ его будетъ страдать, будетъ даже казненъ, и тѣмъ не менѣе все-таки посылаетъ? И какъ должны мы представлять себѣ весь этотъ эпизодъ? Вѣдь не могъ же Богъ превратиться въ смертное тѣло, очевидно, онъ принялъ только видъ человѣка; но въ такомъ случаѣ, вѣдь, это хитрость недостойная Бога. Нечего ссылаться также на пророчества. Предсказанія Ветхаго Завѣта можно одинаково хорошо отнести и къ совершенно инымъ явленіямъ: все это предсказано, потому что произошло, а не произошло, потому что предсказано. Если Христосъ дѣйствительно Богъ, то онъ не могъ бы страдать, то онъ долженъ былъ бы получить помощь отъ Бога; Богъ также не ѣстъ. Кромѣ того преданіе объ его жизни покоится на весьма слабомъ основаніи. Его генеалогія невѣрна, при крещеніи его никто не присутствовалъ, воскресеніе его видѣла лишь одна истерическая женщина и нѣсколько какихъ-то шарлатановъ. Странно также, что настоящій Богъ при своемъ появленіи тотчасъ же встрѣчаетъ такое недовѣріе, и его ученики даже не жертвуютъ своей жизнью за него. Если бы обманщикъ и лжецъ Христосъ былъ дѣйствительно Богомъ, то они побоялись бы дѣйствовать такъ, какъ они дѣйствовали. Наконецъ, и Пилатъ также, не наказанъ за свой поступокъ. Да и вообще Богъ не помогаетъ христіанамъ: если они ссылаются на то, что поруганіе изображеній языческихъ боговъ не влечетъ за собою наказанія со стороны этихъ боговъ, то, вѣдь, тоже самое можно сказать и о христіанскомъ Богѣ, который также не выручаетъ вѣрующихъ изъ бѣды. Изъ всего этого можно вывести заключеніе, что подобно тому, какъ Богъ до сихъ поръ не помогалъ іудеямъ и христіанамъ, такъ и христіанскій Римъ не встрѣтитъ съ его стороны поддержки. Всѣ эти противорѣчія и недоговоренности христіане, впрочемъ, чувствовали и сами и много разъ пытались обойти евангельскія событія и мысли или придать имъ иную форшу; другіе опять развили изъ христіанства какіе-то каббалистическія таинства, словомъ -- и христіане впадаютъ въ такія же противорѣчія, какъ и языческія секты, а потому истина не можетъ заключаться въ христіанствѣ. Это какая-то странная, отрицающая всякій человѣческій успѣхъ религія: прочіе культы требуютъ чистоты сердца, они же взываютъ къ грѣшникамъ и нечестивымъ, они образуютъ общество скрытыхъ, пугливыхъ людей, которые поклоняются Богу и въ то же время боятся демоновъ; либо, восклицаетъ Цельзъ, совершенно откажитесь отъ міра, либо раздѣляйте съ нами все, что васъ волнуетъ, значитъ, также и наши невзгоды.
Хотя всѣ эти аргументы и не являются вполнѣ новыми, какъ уже замѣчено, но тѣмъ не менѣе они большей частью настолько остроумны и въ извѣстномъ смыслѣ столь неопровержимы, что противники христіанства постоянно пользовались ими и развивали ихъ въ своей полемикѣ. Оригенъ и пытается самостоятельно опровергнуть ихъ; нерѣдко ему это удается, еще чаще, однако, его неуклюжія возраженія совершенно не достигаютъ цѣли. Было бы слишкомъ утомительно подробно излагать всѣ возраженія Оригена. Такой способъ представляетъ нѣчто отрицательное. Самымъ освѣжающимъ образомъ всегда дѣйствуетъ личность; она представляетъ собою, въ концѣ концовъ, нѣчто дѣйствительно положительное въ исторіи. Поэтому, не станемъ противопоставлять ученому язычнику его поздняго противника, поставимъ рядомъ съ нимъ другого могучаго христіанина, который значительно превосходятъ его силой своей позиціи, великаго отца церкви Тертулліана, апологія котораго съ книгой Августина о государствѣ Божіемъ, представляетъ собою самое могучее созданіе христіанской полемики противъ язычниковъ.
Тертулліанъ былъ родомъ изъ Африки и принадлежалъ въ той школѣ, которая стремилась выработать изъ латинскаго языка инструментъ виртуоза. Но онъ значительно превзошелъ своихъ учителей силой своей фантазіи и горячностью своего воодушевленія. Посмотримъ, какъ характеризуетъ его одинъ знатокъ греческой и латинской стилистики: "Никому не удавалось поднять латинскій языкъ до такой высокой степени страстности, какъ ему; паѳосъ, который Тацитъ отвергалъ съ благороднымъ негодованіемъ, превращается у Тертулліана въ бурный потокъ, сносящій все, что встрѣчается на пути; онъ связалъ воедино возвышенное спокойствіе Тацита, бурную страстность и памфлетическій тонъ Ювенала и аффектированную неясность Персія... Ни у одного латинскаго писателя языкъ не являлся въ такомъ полномъ смыслѣ слова непосредственнымъ выраженіемъ внутренняго чувства... Онъ совершенно не стѣсняется съ языкомъ для того, чтобы втиснуть его въ оковы своего могучаго мышленія; онъ представляетъ собою типъ создателя христіанской рѣчи, въ его насильственныхъ нововведеніяхъ чувствуется духъ человѣка, проникнутаго глубокой вѣрой въ то, что христіанство явилось въ міръ, какъ новая величина, и требуетъ, поэтому, для своего выраженія новыхъ факторовъ".
Каково выраженіе, такова и мысль. Тертулліанъ, какъ римлянинъ, не обладаетъ особенно глубокимъ образованіемъ: среди защитниковъ христіанства греки, хотя впрочемъ также не превышающіе средняго уровня эпохи, болѣе учены, чѣмъ онъ. И тѣмъ не менѣе ихъ голосъ совершенно теряется рядомъ съ мощнымъ призывомъ римлянина. Лучшимъ свидѣтельствомъ этого является то обстоятельство, что греки перевели защитительную рѣчь Тертулліана на свой языкъ. Интересно сравнить начало апологій Іустина и Тертулліана. Грекъ чрезвычайно просто говоритъ о томъ, что нельзя осуждать христіанъ лишь по одному имени, что сначала нужно производить разслѣдованіе. Тертулліанъ въ развитіи этой идеи находитъ новые пункты. Осужденіе, говоритъ онъ, безъ разслѣдованія возбуждаетъ подозрѣніе злой совѣсти; нѣтъ ничего болѣе несправедливаго, какъ ненавидѣть то, чего не знаешь. Одно исключаетъ другое: не знать тѣхъ, кого ненавидишь, это значитгъ несправедливо ненавидѣть тѣхъ, кого не знаешь. Всѣ тѣ, кто узнали, что именно они ненавидѣли, перестали ненавидѣть христіанскую религію, т. е. много язычниковъ обратились къ христіанству, благодаря ознакомленію съ нимъ. Язычники лишь любятъ свое невѣжество. Когда противники восклицаютъ, что христіанство хорошо не потому, что многіе обратились къ нему, что большое число вѣрующихъ еще не свидѣтельствуетъ объ истинности ученія, то это кажется какъ-будто правильнымъ, но вспомните, хвалился ли кто-нибудь тѣмъ, что онъ находится въ обществѣ злыхъ людей. Всякое зло связано со страхомъ и стыдомъ. Злые люди стараются отговориться и оправдаться, а осужденные они разсыпаются въ жалобахъ. Христіане поступаютъ иначе: стыдъ, раскаяніе, страхъ совершенно чужды имъ, осужденный остается попрежнему полонъ гордости.