- И в мыслях у меня этого нет; но ведь в моих жилах, батюшка, течет твоя же огневая кровь, а потому - пощади меня, не позорь и не обвиняй напрасно.
- Что же ты - к трусости хочешь еще и хвастовство приплести? - язвил отец.
Реймар закрыл на миг глаза рукой, делая над собой страшные усилия.
- Отец мой, - начал он, по видимости, спокойным голосом, но в котором слышалось внутреннее волнение, - если бы меня на улице вздумал оскорбить встречный человек из низшего сословия, то я бы просто пришиб его. Если бы оскорбил меня равный мне человек, я бы потребовал, чтобы он померялся со мной мечами. Но перед вами я бессилен и безоружен - не забывайте же этого! Отец, конечно, имеет право давать своему сыну всякие позорящие его честь названия, но, если только в его сердце есть хоть капля справедливости, тогда он скажет сыну, на чем основываются его жестокие слова, тогда он не скроет от сына и тот повод, по которому он решился назвать его унизительным именем труса.
Слушая Реймара, Госвин Стеен дышал тяжело, потому что ярость его душила. Вот почему он и отвечал глухим, подавленным голосом:
- Прекрасно! Ты во мне найдешь вполне справедливого отца. Но я не желаю, чтобы твоя мать и сестра могли видеть ту краску стыда, которая покроет твое лицо, если в твоем сердце уцелела еще хоть капля чувства чести. Оставьте нас одних! - обратился он к жене и дочери, которые очень неохотно вышли из комнаты.
Госвин Стеен позаботился о том, чтобы они не остались и в соседней комнате, а потому они и не могли слышать ни слова из того горячего и громкого разговора, который начался между сыном и отцом. До их слуха долетел только один страшный, пронзительный возглас, заставивший их обеих вздрогнуть.
Прошло ужасных полчаса - целая вечность для двух любящих сердец. Затем они услышали хлопанье дверей и шаги отца на лестнице. Слышно было, что он ушел к себе в контору.
Минуту спустя явился Реймар с страшно искаженным лицом. Тот бодрый вид, который придавал такую прелесть его лицу, исчез бесследно и сменился выражением страдания и горечи. По глазам его видно было, что слезы его душили, но он делал над собой усилие, подавляя их. Его губы были сжаты - он старался казаться спокойным, между тем как сердце его разрывалось от порыва отчаяния. Всклокоченные волосы в беспорядке падали ему на лоб и виски...
Мать и сестра схватили его за руки. Руки были холодны как лед, и так же холоден был тон его голоса, когда он заговорил: