- Где наши мужья, наши сыновья, наши братья?
Виттенборг не мог принимать на себя ответственность за вероломство шведов, а потому его не тревожили укоры и грозные речи толпы, призывавшей его к ответу. Спокойно шел он вперед. Но он вдруг побледнел, увидав, что к нему навстречу вышел его сотоварищ по городской думе Варендорп, коснулся его белым жезлом своим и произнес роковые слова:
- От имени городского совета и всего города Любека я вас арестую и одновременно объявляю вас лишенным достоинства бюргермейстера!
Тогда силы оставили мужественного Виттенборга, и двое стражников подхватили его под руки. Толпа заревела одобрительно; шапки полетели в воздух, и громко раздался один общий крик:
- Так следует поступать со всеми изменниками! На плаху Иоганна Виттенборга, на плаху!
XVIII. Горькая разлука
...Простенькая комнатка, бедно обставленная, но такая же приветливая и светленькая, как то весеннее солнце, которое светит в открытое окошко этой комнатки. Чисто вымытый пол посыпан белым песком; на одной из стен - модель корабля, а рядом повешены сети. Около самого очага полка с ярко вычищенной блестящей кухонной посудой, а выше над нею медный, так же ярко блестящий котел для варки рыбы. В противоположном углу распятие и под ним небольшой сосуд со святой водой.
На сундуке, выкрашенном синей краской, сидит маленькая, кругленькая женщина с заплаканными, опухшими от слез глазами.
Это Марика, верная жена Ганнеке, а белокурый юноша, который печально и задумчиво стоит около нее, - это Ян, ее сын.
- Так-то лучше, сынок, - сказала Марика, утирая глаза. - Прощаться, конечно, больно и разлучаться тяжело, да что делать-то? Мы все, люди, должны привыкать ко всему. Ведь вот пришлось же перенести такое горе - лишиться мужа, дорогого нашего Ганнеке! Ах, Ян, - с грустью воскликнула она, между тем как слезы так и текли у нее по щекам, - наша разлука даже и не тягостна, потому что с тобой-то мы ведь еще свидимся; а его-то, голубчика нашего, увидим разве уж на том свете!