— Хорошо, что вы об этом напомнили, — сказал Гидасп, — этих пленников я видел тогда лишь мельком, среди смятения. Приведите их, и пусть придут также остальные пленники.
За ними тотчас же отправились: скороход, выйдя из города, достиг обоза и велел страже вести их поскорее к царю.
Пленники начали расспрашивать одного из стражей, по своему происхождению наполовину эллина, куда их сейчас ведут. Тот сказал, что царь Гидасп желает взглянуть на пленников.
— Боги-спасители! — вскричали вместе юноша и девушка, услыхав имя Гидаспа. До той поры у них было еще сомнение, не другой ли кто теперь там царем.
— Конечно, любимая, ты скажешь царю, кто мы такие, — тихо говорит Хариклее Теаген, — ведь это тот Гидасп, о котором ты часто говорила мне, что он — твой отец.
— Сладчайший мой, — отвечала Хариклея, — для великих начинаний нужны великие приготовления: если божество положило какому-нибудь делу запутанное начало, конец тоже, по необходимости, затянется надолго. В особенности же бесполезно в столь острый миг раскрыть то, что долгое время было скрыто. Нет самого главного, того, что составляет для нас основу, от которой зависит вся развязка и мое опознание, — я говорю о Персинне, моей матери, а что она, по воле богов, жива, это мы знаем.
— А если нас раньше принесут в жертву, — возразил Теаген, — или отдадут в подарок, как пленников, отрезав, таким образом, нам доступ в Эфиопию?
— Напротив, — сказала Хариклея, — мы часто слышали от стражи, что нас содержат как жертвы для заклания в честь меройских богов. Нет никакой опасности, что нас раньше отдадут или убьют, раз мы посвящены богам по обету, нарушить который считается непозволительным у людей, соблюдающих благочестие. Если же мы, от чрезмерной радости, тотчас же откроемся в отсутствие тех, кто мог бы узнать нас и подтвердить наши слова, то как бы нам не вызвать раздражения у того, кто будет слушать, и не навлечь на себя его справедливый гнев: он будет, пожалуй, считать насмешкой и дерзостью, что какие-то пленники, предназначенные к рабству, обманщики и лжецы, появившись точно при помощи театрального приспособления, выдают себя за царских детей.
— Но приметы, которые, я знаю, ты носишь с собой и бережешь, помогут убедить его, что это не выдумка и не обман, — возразил Теаген.
— Приметы, — отвечала Хариклея, — для тех, кто их подбросил и знает, являются приметами, а для тех, кто не знает и не может обо всем знать, — это просто драгоценности и ожерелье, способные, пожалуй, возбудить против их обладателей подозрение в воровстве и грабеже. Если даже узнает Гидасп какую-нибудь из этих вещей, то кто убедит его, что дала их Персинна, кто убедит, что именно дочери дала мать? Неопровержимая примета, Теаген, — материнская природа: под ее воздействием, при первой же встрече, родившая испытывает чувство любви к рожденному и бывает движима тайным сочувствием. Не станем пренебрегать тем, благодаря чему и другие приметы покажутся надежными.