— Великие мудрецы, — сказал он, — раз все приготовлено, почему вы не начинаете жертвоприношения?
— Не кощунствуй, — отвечал Сисимитр, говоря по-эллински, чтобы не поняла толпа, — ведь мы достаточно и без этого осквернили свои зрение и слух. Нет, мы уходим во храм, так как и сами не одобряем столь беззаконного жертвоприношения — принесения в жертву людей — и считаем, что и боги не примут его. Если бы только можно было воспретить принесение в жертву и остальных живых существ, ибо по закону нашему боги довольствуются жертвами, состоящими из одних молений и благовоний! Но ты останься — ведь царю необходимо бывает служить иной раз и безрассудному порыву толпы — и соверши эту жертву, нечестивую, но, по установленному отцами закону эфиопов, неизбежную. Очистительные обряды понадобятся потом тебе, а может быть, и не понадобятся. Кажется мне, что не доведено будет до конца это жертвоприношение, я сужу по многим иным знакам, ниспосланным божеством, а также и по озаряющему чужестранцев свету, показывающему, что защищает их кто-то из тех, что сильнее нас.
Сказав это, Сисимитр поднялся вместе со спутниками своими и собрался уходить. Но Хариклея соскочила с жертвенника и, подбежав, припала к коленям Сисимитра. Прислужники удерживали ее и считали, что мольбы эти — попытка выпросить себе избавление от смерти.
— Великие мудрецы, — говорила она, — помедлите немного. Предстоит мне суд и спор с царствующими здесь, а вы одни можете, я знаю, выносить приговоры и столь могущественным людям; так разберите же тяжбу, где дело идет о моей жизни. Заклать меня в честь богов и невозможно и несправедливо, вы увидите.
Охотно приняли слова ее гимнософисты.
— Царь, — сказали они, — слышишь ли ты вызов в суд и требования, с которыми выступает чужестранка?
Засмеялся тогда Гидасп:
— Но какой же суд и по какому поводу может быть у меня с ней?
— Она скажет, — возразил Сисимитр, — в чем тут дело.
— Но разве не покажется, — возразил Гидасп, — все это дело не разбирательством, а надругательством, если я, царь, стану судиться с пленницей?