— Высокого сана не боится справедливость, — отвечал ему Сисимитр, — и один лишь тот царствует в судах, кто побеждает доводами, более разумными.
— Но ведь только споры царей с местными жителями, а не с чужестранцами, — сказал Гидасп, — позволяют вам разрешать закон.
А Сисимитр на это:
— Не одно только положение дает справедливости силу, когда судят люди разумные, но и все поведение.
— Очевидно, — прибавил Гидасп, — ничего заслуживающего внимания она не скажет, но, как обычно у людей, находящихся в смертельной опасности, это будут измышления напрасных слов, чтобы только добиться отсрочки. Пусть она, однако, все же говорит, раз желает этого Сисимитр.
Хариклея и так уже была бодра духом, ожидая избавления от обступивших ее бедствий, а тут еще больше обрадовалась, едва услышала имя Сисимитра: ведь это был тот самый, кто в самом начале подобрал брошенную девочку и передал ее Хариклу, — десять лет тому назад, когда отправлен он был в область Катадупов послом к Ороондату по поводу смарагдовых залежей. Был он в то время одним из многих гимнософистов, а теперь провозглашен их главою. Облика этого человека не помнила Хариклея, расставшись с ним совсем еще маленькой, семи лет от роду, но теперь, узнав его имя, обрадовалась еще больше, надеясь иметь в его лице защитника и помощника при узнавании.
Она простерла руки к небу и воскликнула далеко слышным голосом:
— Гелиос, родоначальник предков моих, и другие боги, покровители нашего рода, будьте вы мне свидетелями, что не скажу я и слова неправды. Будьте моими помощниками в предстоящем мне теперь прении. Справедливость на моей стороне, прежде всего вот почему: ответь мне, царь, кого повелевает закон приносить в жертву — чужестранцев или местных жителей?
Тот отвечал:
— Чужестранцев.