Придя туда, где я остановился, я лег, но сперва долго не мог заснуть, все снова и снова размышляя о молодой чете и стараясь понять значение последних слов оракула. И вот, уже в полночь, я увидел Аполлона и Артемиду (я полагал, что увидел — если только это было видение, а не действительное их явление) — он вручил мне Теагена, она — Хариклею, называя меня по имени.
— Время тебе, — говорили они, — возвратиться на родину. Ибо так вещает закон судеб. Поэтому изыди сам, и, приняв их, будь им спутником, считай их наравне со своими детьми и изведи их от египтян туда и так, как это угодно богам.
Сказав это, боги удалились, дав указание, что это видение было не во сне, а наяву. Я понял почти все из того, что увидел, но к какому племени людей и в какую страну следует проводить молодую чету, чтобы сделать угодное богам, — на этот счет я оставался в недоумении.
— Отец мой, — прервал Каласирида Кнемон, — ты мне скажешь после, как удалось тебе это узнать. Но каким способом, сказал ты, боги обнаружили тебе, что не во сне они пришли, но явились на самом деле?
— Тем способом, дитя мое, на который намекает и мудрый Гомер, но большинство проходит мимо его намека:
Нет, по следам и по голеням мощным сзади познал я
Вспять отходящего бога легко; познаваемы боги, [78]—
говорит он где-то.
— Но я и сам, по-видимому, принадлежу к числу этого большинства. Не в этом ли, быть может, хотел ты меня уличить, Каласирид, упомянув об этих стихах? Поверхностный их смысл я понимаю, так как выучился гомеровскому языку, заключенное же в них богословское значение мне неизвестно.
Каласирид, немного помедлив и подвигнув свой дух к сокровенному, отвечал: