Филипп спустился во двор и не мог удержаться от улыбки при виде Пьера, сидевшего на колоде. Лицо его, сначала глупое и грустное, вдруг оживилось, когда он увидел что-то на улице, но через минуту опять приняло прежнее глупое, унылое выражение.
-- Пьер! -- позвал резко Филипп.
Малый вскочил, как подброшенный вверх мячик, но, увидев Филиппа, поклонился.
-- Господин Бертрам сказал мне,-- обратился к нему Филипп,-- что ты желаешь служить мне, но хорошего о тебе сообщил немного. Не скажешь ли ты сам что-нибудь в свою пользу?
-- Ничего не могу сказать,-- мрачно ответил малый,-- хотя я совсем не дурной человек. Что может хорошего сказать о себе тот, у кого нет на свете ни друга, ни родни и с кем все обращаются несправедливо! А между тем я чувствую, что могу быть верным слугой. Вы, сударь, поговорили со мной ласково в конюшне и дали мне крону; потом я видел, как вы приветливы с вашими людьми, и я сказал себе: вот господин, которому я охотно служил бы, если бы он согласился взять меня. Испытайте меня, и если я не окажусь честным, повесьте меня на первом суку.
Искренность Пьера подействовала на Филиппа, но он колебался.
-- Католик ты или гугенот? -- спросил он.
-- Я и сам не знаю,-- ответил Пьер.-- Меня никто не учил вере, и я знаю только одно, что милосердый Господь заботился обо мне, иначе я давно бы умер с голоду. Священник, у которого я служил, говаривал, что гугеноты хуже язычников, но я видел, что они страдают и идут в тюрьмы за веру, и не верил священнику. Говорят, вы гугенот, и, поступивши к вам на службу, я, само собой, тоже буду гугенотом.
-- Хорошо! -- сказал Филипп.-- Я возьму тебя на службу, испытаю тебя.
Лицо Пьера вспыхнуло от радости.