Вот было, значит, в четырнадцатом годе великое наводнение… Вон гляди в окошечко… погляди… подступает к самым камешкам и бьётся, будто хочет всю землю заглотать.
Ляля выглядывает в окно. Она не видит моря, а видит что-то серое, рваное, клубящееся, как дым.
— Сердится, — говорит она тихо.
Сватья кивает головой.
— Сердится, шибко сердится, деточка. Видно, жалко ему, что люди из сердца у него много рыбы повынимали… Гневается, что в весну, в путину, цельные составы с богатством нашим рыбным по Расее идут. Слышь, коток?
— Слышу, тётя Сватья. Ну так что же было дальше?
— А то было, что в годе четырнадцатом стряслось великое наводнение… А хатка бабки твоей стояла на самом бережку. Правда, хатка не этой чета… Этот дом белёный, с полами, с погребом. Можно сказать, ресторант какой, а не дом. А то хатка была — мазанка… И был на той хатке, значит, чердак. Дедушка твой аккурат рыбалил… а бабка в доме была, при хозяйстве.
И вот видит бабка, что подступилось к окошку море и бьётся в окошко… Подхватила она ребят — и ползком на чердак. Твой папа, младшенький, Константин, был ещё годовалый. Да, видно, осмыслил, что смерть в дверки маткиной хаты стучится. Заплакал сердешный. А Иванушка и Катерина так и цепляются за материнский подол.
Тётя Сватья раскачивается. И Ляля, сама не зная отчего, тоже принимается качаться.
— Да… Поднялись они на чердак и глядят сквозь щёлку… Вздулось море, словно ветром: надувши из самой серёдки… Словно тесно стало ему в бережках… Подступилось море к бабушкиной мазанке и смыло мазанку. Поплыла бабка… На руках у неё меньшой, Константин. Катерина за доску держится, а Иванушка, старшенький, уцепился за перекрёстные доски от чердака…