25-го Іюля. Воскресенье; день для души моей пріятный: рожденіе одной особы, которая соединяетъ въ себѣ качества, достойныя подражанія {Нынѣ она, за свои добродѣтели, ликуетъ съ Несозданнымъ.}. Угодно было насъ посѣтишь нѣкоторымъ начальникамъ Осетинцевъ и Кабардинцевъ, по словамъ ихъ совершенно преданнымъ Россіи. Были у обѣдни, гдѣ Священникъ, уроженецъ Цернскій, хорошо служилъ. Завтракъ у Коменданта; при благопріятной погодѣ гуляли въ саду его: не дуренъ и огроменъ. Обѣдали у него же; подлѣ меня сидѣла Капитана Шабишева жена: очень мила и молода; онъ скромной офицеръ. Съ шести часовъ до восьми, въ саду, пили чай, ѣли фрукты, роговая музыка для слуха была пріятна; рога сдѣланы изъ картузной бумаги, выкрашеной подъ цвѣтъ мѣди. Если бы не сказали и я не ощупалъ, никогда бы не повѣрилъ сей выдумкѣ; -- нужда научитъ калачи ѣсть. Я затѣялъ, рады были всѣ, пустились въ танцы, только три дамы и столько же кавалеровъ; нѣжный полъ въ сихъ краяхъ рѣдокъ; что всего пріятнѣе и необыкновенно, подъ большими, многолиственными персиковыми деревьями происходили наши вальсы, экосесы и кадриль. Дамы, Скворцова, Шабишева и дѣвица Кастыгова, дочь Подполковника, здѣсь служащаго, всѣ три молоды, хороши и танцовать мастерицы. Довольныя разошлись. -- Послѣ одного супу у себя, предались власти Морфея.
26-го Іюля. Мы были у многихъ, простились; ранѣе обыкновеннаго угостилъ насъ послѣднимъ обѣдомъ Комендантъ; всѣ пожелали намъ счастливаго пути. Въ два часа по полудни были уже мы въ Елисаветинскомъ редутѣ; отъ нечего дѣлать, писалъ много писемъ. Погода хороша, наши сутки кончились въ 8 часовъ.
27 го Іюля. До Константиновскаго редута, то пѣшкомъ, то верхомъ, то въ коляскѣ,-- жарко, и я утомился; въ восемь часовъ день насъ оставилъ,
28-го Іюля. Худо спалъ, насѣкомые тревожили; въ четыре часа встали, въ шестомъ выѣхали, съ двумя стами быковъ, и сто фуръ, при большомъ конвоѣ; офицеръ второй Сорре; въ пятнадцати верстахъ, въ девятомъ часу у Колодца завтракали; погода прекрасная. Два Англичанина изъ Индіи, Персіи, чрезъ Тифлисъ, присоединились къ намъ. Одинъ лѣтъ шестидесяти Ламздель -- Професоръ Восточныхъ языковъ, какъ онъ увѣрялъ, такъ худъ, такъ худъ, что худощавѣе извѣстнаго С. Петербургскаго жителя; другой и великъ собою и въ шесть разъ толще своего товарища, Капитанъ Артмольдъ; мы пригласили сихъ богачей покушать; они съ удовольствіемъ согласились. Надобно справедливость отдать обоимъ: мастера поѣсть, особенно худой; цыплята жареные мигомъ исчезали, а картофель и Англійскій сыръ, при хорошей мадерѣ, приводилъ ихъ въ восторгъ. Мнѣ жаль было картофелю, во-первыхъ: что Комендантша Скворцова подарила мнѣ, а во-вторыхъ: что нигдѣ достать нельзя; офицеры, и то мало, сѣютъ для своего обиходу.
Во второмъ часу переѣхали Терекъ; сего дня не былъ одъ сердитъ, шумъ мелодическій, и картина вообще была мягче; дикарей не видѣли. Остановясь на Моздокскомъ берегу, послали карантинному смотрителю Капитану Виникову сказать о нашемъ пріѣздѣ, и не льзя ли миновать карантина; пріѣхалъ чиновникъ и повезъ насъ въ карантинъ, пять верстъ отъ Терека; на дворѣ три часа, солнце палитъ. Насъ приняли учтиво, но говорили въ сажень разстоянія и далѣе, какъ съ чумными; особенно Штабъ-Лекарь, которому я представлялъ, что мы въ Тифлисѣ не были, и слѣдственно чумою не заражены, да и тамъ оной нѣтъ; онъ отвѣчалъ, что насъ не льзя прежде четырехъ сутокъ выпустить, вы были за Терекомъ, сего и довольно, чтобъ посидѣть въ карантинѣ. Цицеронъ, Дѳмосеенъ и Ломоносовъ напрасно бы употребили свое краснорѣчіе. Здѣсь въ карантинѣ все берутъ отъ насъ щипцами; порядокъ, чистота, учтивость похвальная; однако всѣ вещи взяты, сундуки открыли и при насъ заперли въ особую избу, безъ оконъ, оставили намъ платье и на чемъ спать, и съѣстное. Штабъ-Лекарь среди сей темной избы, поставилъ три горшка глиняные съ Acide muratique oxigene, подъ горшки уголье; коль скоро кислый газъ началъ раздаваться, заперли двери, приложены двѣ печати, наша и Капитанская, и поставленъ часовой. Мы пошли въ назначенные намъ покои, отъ Терека во ста саженяхъ. Покои похуже Владикавказскихъ, однако изрядны и чистеньки. Кухня весьма дурна, ибо надо стоя на колѣняхъ готовить; видна, что мало съ поваромъ ѣздятъ. Въ семь часовъ обѣдали и ужинали, въ девять уже покоились. Англичанамъ, богачамъ скупымъ, толстому и худощавому, доходилъ запахъ отъ четырехъ блюдъ нашихъ; мы боялись смотрѣть на нихъ: того и гляди, что пожалуютъ; они подъ крышею, на чистомъ воздухѣ, занимались молокомъ и хлѣбомъ, изрѣдка поглядывали на насъ, мы -- будто не видимъ. Скупость непомѣрная и непростительная; за то съ нихъ и за молоко взяли въ три-дорога. Слуга, нанятый ими, Армянинъ, какъ угорѣлая кошка, въ посылкахъ, то туда, то сюда, и бричка не важная: горько видѣть скупыхъ; это недостатокъ, заслуживающій презрѣнія.
29-го Іюля. Погода чрезвычайно хороша; встали въ семь часовъ, оставались въ необходимомъ одѣяніи, прочее взяли окурить; чрезъ три часа принесли намъ окуренное платье, которое надѣли, хотя оно было непріятнаго запаха; снятое съ насъ понесли напоить газомъ; служащимъ намъ, надѣли балахоны и колпаки окуренные: смѣшной нарядъ! Очень скучно сидѣть въ карантинѣ; та только выгода, что будешь имѣть маленькое понятіе о тюрьмѣ; изъ порядка не должно ни кому выходить. Сутки показались недѣлею, хотя мы читали, писали, говорили, обѣдали, купались въ Терекѣ. Купцы съ товарами сорокъ дней выдерживаютъ карантинъ: сія осторожность необходима, хотя очень тягостна. Къ намъ приставили трехъ часовыхъ съ заряженными ружьями, чтобъ мы за карантинную черту не вышли; въ восемь часовъ, дабы избавиться отъ мухъ и другихъ насѣкомыхъ, закрывши окна, легли, а заснули въ часъ; каково лежать въ темнотѣ пять часовъ и сномъ не наслаждаться! Теперь ясно понимаю, отъ чего дѣти плачутъ, когда ихъ спать укладываютъ, а имъ не хочется.
30-го Іюля. Въ несносномъ карантинѣ.
31-го Іюля, четвертый день насталъ; слава Богу, намъ щипцами подали отвѣтъ на наше письмо, отъ управляющаго Кавказскою Губерніею, Анастопуло: велѣно болѣе насъ не держать, -- спасибо, какъ мы уже высидѣли трое сутокъ. Въ одиннадцать часовъ, поблагодаря Капитана Виникова, поѣхали; черезъ часъ оставили Лукувскую станицу, въ Павлодольской перемѣнили лошадей -- 13 верстъ; до Екатеринограда 28; до Прохладной 17; до Солдатской 18: здѣсь бродяги и отставные солдаты; до Павловской станицы 20 верстъ, до Георгіевска 25, и того отъ карантина болѣе ста, а отъ С. Петербурга гораздо болѣе четырехъ тысячь верстъ, какъ мы ѣхали.
1-го Августа. Дорога отъ Моздокскаго карантина до Георгіевска, превосходная, гладкая, ровная, исключая двухъ горъ, на двухъ послѣднихъ станціяхъ, у Маріинской хуже, и дурненькихъ двухъ мостиковъ; ѣхали съ шестью козаками, довольно было темно, засвѣтили фонари, и въѣхали въ два часа по полуночи въ Георгіевскъ; остановились въ домѣ Полицмейстера Павла Семеновича Березина; очень хорошій молодой человѣкъ; жаль, что грудью страждетъ, недѣлю назадъ лишился матери, и сестра его одержима чахоткою; горе написано на благородномъ лицѣ Березина. Первой разъ, ни сѣна, ни соломы, все выгорѣло. Изъ восьми стульевъ составилъ себѣ кровать, постлалъ шинель и крѣпко заснулъ; товарищъ успѣлъ прежде меня броситься на диванъ. Въ десять часовъ утра ходилъ по городу хуже многихъ деревень, отъ частыхъ пожаровъ. Двѣ церкви и тѣ ветхи; однако много народу въ оныхъ; Воскресенье было, а потому и я выслушалъ обѣдню. Казенныя строенія каменныя. Арсеналъ хорошъ! Съѣстные припасы привозятъ два раза въ недѣлю; фруктовъ много, бергамоты велики, но не имѣютъ нѣжнаго вкусу. Управляющій губерніею живетъ въ хижинѣ, домъ его до тла сгорѣлъ, и прелестные тополи, бывшіе предъ домомъ; кое-какъ нажилъ, прослужа болѣе 40 лѣтъ во флотѣ, теперь въ жалкомъ положеніи; жена его, Гречанка съ тремя дочерьми, раздѣляетъ съ нимъ бѣдность. Не жалѣя денегъ, обѣдали хорошо; въ десятомъ часу, на купленномъ дорого сѣнѣ, успокоились.
2-го Августа. Оставя коляску въ Георгіевскѣ, для нѣкоторыхъ поправокъ, принуждены были ѣхать въ двухъ кибиткахъ; это для меня не по сердцу было въ первыя, но -- нужда къ чему не приучитъ! Въ пятомъ часу проснулись, выпили кофею, взяли кое-чего съ собою, съ егеремъ и поваромъ отправились изъ обгорѣлаго Георгіевска къ водамъ Кавказскимъ, 35 верстъ. Я все сидѣлъ на облучку, и не такъ-то дурно, когда кибитка туго набита сѣномъ. Пріѣхали къ водамъ въ девять часовъ утра; погода чудесная, и небо безоблачно; первой разъ видѣлъ во всей красѣ цѣпь Кавказскихъ горъ; на лѣвой сторонѣ отъ Георгіевска въ 17-ти верстахъ по лучшей дорогѣ извивается чистенькая рѣчка Подкумокъ, а верстахъ не болѣе ста, по своимъ глазамъ, или по своей оптикѣ, въ прямой линіи тянется цѣпь Кавказскихъ горъ. Здѣсь, у Подкумка, мы завтракали; здѣсь я обозрѣлъ вокругъ себя, и -- стоя на колѣняхъ, написалъ слѣдующее. Цѣпь Кавказскихъ горъ можно раздѣлить на четыре разряда. Первыя горы покрыты зеленью и украшены древами разнородными огромной величины. Вторыя каменныя; съ торчащими по бокамъ большими деревьями, устланныя по мѣстамъ обгорѣлою отъ жаровъ травою и сѣдымъ мхомъ. Третьи, подъ коими необыкновенныя красивыя облака плаваютъ, снѣжныя, взору пріятны; и четвертыя, ледяныя, душу возвышающія. Всѣ, при яркомъ свѣтѣ животворнаго свѣтила, обращаютъ на себя вниманіе мыслящаго творенія и точно прелестны; но, кажется, всѣ онѣ, съ какимъ-то восторгомъ благоговѣя созерцаютъ царицу горъ, Эльборусъ {Сію гору называли мнѣ и Шатъ-горою.}; покрытую вѣчными льдами и снѣгомъ; слезы умиленія сердечнаго текутъ изъ очей просвѣщеннаго путешественника, и онъ углубляется въ размышленія о величіи Творца, всё создавшаго и всѣмъ управляющаго; такъ бываетъ съ людьми, еще съ праваго пути невозратившимися! Но что рѣчетъ безбожникъ? Онъ преклонитъ колѣна и воскликнетъ: есть Богъ и се чудеса его! Назовите мнѣ живописца, кто бы могъ срисовать цѣпь горъ Кавказскихъ? Назовите Поэта, кто бы могъ дерзнуть огненнымъ перомъ написать похвальную пѣснь симъ горамъ? Назовите Исторію графа, который бы осмѣлился взяться за перо? Всѣ безмолвствуютъ и съ Апостолами рекутъ: Великъ Богъ и непостижимы дѣла его! А потому, смертные, смиряйтесь; отбросьте гордыню свою, молчите, и проливайте слезы, удивляйтесь! Однако я бы сказалъ нашимъ писателямъ, особенно стихотворцамъ съ дарованіями: