ПУТЕВЫЯ ЗАПИСКИ ПО РОССІИ.
1820.
Іюня 2-го числа.
Пелопонисъ родина отца моего, Константинополь колыбель матери моей, а я родясь 1775 года въ Москвѣ, въ пеленахъ привезенъ въ С. Петербургъ, до семи лѣтъ находился въ родительскомъ домѣ, въ сіи юныя лѣта лишась отца, по Высочайшему указу съ старшимъ братомъ опредѣленъ въ бывшій Греческій корпусъ, кадетомъ, гдѣ и воспитанъ щедротами Великой Екатерины II, подъ надзоромъ единственно Рускаго Дворянства; по волѣ Ея, служилъ нѣсколько мѣсяцовъ въ Балтійскомъ флотѣ, на кораблѣ Максимъ Исповѣдникѣ, и съ 1790 года до 45 лѣтъ возраста ни шагу изъ Петрова Града, занимаясь образованіемъ себя и другихъ, попеченіемъ о кровныхъ, службою военною, ученою и гражданскою. 1820 года прозьбы и прозбы молодаго Рускаго Дворянина Г. В. Д., убѣжденія многихъ, рѣшили меня согласиться, оставить спокойствіе единообразной жизни, забыть привычки свои и пуститься въ дальное путешествіе по Россіи; тѣмъ болѣе я долженъ былъ согласиться, что хорошо воспитанный молодой человѣкъ, въ обязанность поставилъ себѣ, покоить, лелеять меня вовсю дорогу. И такъ съ упованіемъ на Бога, сопровождаемый благословеніями родившей меня восмидесятилѣтней, почтеннѣйшей изъ женщинъ и всѣхъ честныхъ людей обоего пола, оставя друзей и пріятелей, выѣхалъ 2-го Іюня 1820 въ шесть часовъ утра изъ прекраснѣйшаго города, столицы благословеннаго Государя великаго народа. Какой-то тяжелый камень лежалъ на груди моей, и какое-то мрачное молчаніе не прерывалось до второй станціи Мурзинки по Шлиссельбургской дорогѣ; лошади мчали, коляска катилась быстро, пыль носилась за нами, ямщикъ, хотя и молодецъ, оплошалъ, наѣхалъ на перилы, коляска на боку, тащится... мигъ, всѣ полетѣли, охаютъ, -- вскочили; я будто пробудился отъ объявшей меня думы; товарищъ мой ушибся до крови выше виска. Богъ сохранилъ его, какъ и всѣхъ насъ; егерь съ козелъ съ кучеромъ больнѣе страдали вашъ покорный слуга, подобно душинькѣ, грудью упалъ на большой клокъ сѣна, однако лѣвая рука, съ мѣсяцъ была синевата; хлопотня поднять коляску, которая отъ сильнаго удару нѣсколько подалась въ лѣво; крестьяне сбѣжались; я стоя на новомъ роковомъ мосту, облокотясь обѣими руками о перилы, думалъ про себя: что тебѣ сдѣлалось, для чего ты поѣхалъ, что за прихоти, видѣть другихъ и себя показать? и когда? въ сорокъ пять лѣтъ безъ выѣзду, имѣя только книжное понятіе о почтовой ѣздѣ, о дорогахъ; не воротишься ли! вѣдь до Тифлиса далеко! Такъ думая покраснѣлъ. Какъ! Кто-то шепнулъ мнѣ на ухо, ты написавшій твердость духа Рускаго, не имѣетъ самъ, столько твердости, чтобъ объѣхать часть Россіи! Имѣю, отвѣчалъ самъ себѣ. Между тѣмъ, добрыми крестьянами коляска поднята, сѣли и поѣхали; въ часъ по полуночи были уже въ Шлиссельбургѣ. Продолжая ѣзду по берегу Ладожскаго канала, благоговѣя вспомнилъ Петра Великаго, который симъ каналомъ много душъ сохранилъ и сохраняетъ; прежде Ладожское Озеро много поглощало, людей и грузу. Правдою руководясь, долженъ сказать: что дороги одна другой хуже, мосты еще дурнѣе, ямщики молодцы, лошади хороши. Утверждаютъ что весь каналъ наполненъ барками съ грузомъ, и вообще одна отъ другой въ пяти или шести саженяхъ, а не трогаются; что сему причиною? вода ли? люди ли? или что другое? не мое дѣло допытываться.
3-го Іюня въ семь часовъ по полудни, по ужасно дурной дорогѣ, съ дождемъ, доѣхали до Тифина, и по словамъ предъидущаго смотрителя почтъ, пристали въ монастырѣ. Не должно внимать, большею частію расказамъ смотрителей: часто путешественникъ не то находитъ, о чемъ ему говорили. Приказавъ своему повару приготовить обѣдъ, пошли въ церковь, отпѣли съ должною чиностію благодарственный молебенъ о сохраненіи родившихъ насъ, друзей и пріятелей.
Что сказать о Монастырѣ? богатъ и хорошъ, особенно церковь. Архимандрита не застали, -- изъ Монаховъ одинъ благообразный Мартирій, который ставилъ свѣчи, и продалъ по прошенію нашему, описаніе Тихвинской Богоматери, обратилъ мое вниманіе: и глаголъ и поступь и скромность, все показываетъ отшельника, принявшаго душею въ живѣ Ангельскій образъ; по распросамъ моимъ, отвѣчали всѣ Монахи: Мартирій примѣръ благонравія, только и знаетъ келью свою и церковь; въ десять лѣтъ до воротъ монастырскихъ не доходилъ; пожелавъ благочестивому иноку здравія и твердости, вошли въ церковь женскаго Монастыря, и видѣли истинное благочиніе; -- показывали ризницу, хороша, и все въ отличномъ порядкѣ. Монахини одна другой скромнѣе, разговоръ кроткой, умный и душѣ пріятный; съ благодарностію вышли прося изъявишь наше почтеніе больной Игуменьѣ, которую передъ пріѣздомъ нашимъ соборовали; она ждетъ смерти, какъ послѣдней отрады отличной жизни своей: такъ къ ней всѣ относились.
Въ Тихвинскомъ женскомъ Монастырѣ, въ особомъ отдѣленіи, стоитъ богатая гробница, съ тѣломъ Царицы Даріи Алексѣевны, Супруги Царя Іоанна Васильевича Грознаго и племянницы ея Леониды Александровны Княжны Долгорукой.
Въ 8-мъ часовъ, обѣдали и ужинали все почти свое; но за сѣно, ночлегъ, хлѣбъ и сливки, заплатили очень дорого.
4-го Іюня рано выѣхали изъ Тихвина; три станціи, ужаснѣйшая дорога и преплохіе мосты; да не приведетъ Богъ ѣхать ни одному доброму человѣку, развѣ злымъ за наказаніе. Но матеріалы уже заготовлены.
Слобода Соминская прекрасна; на рѣкѣ Соминѣ видно, что жители торговцы, чисты вообще; а женщины живы, не дурны и привѣтливы, ни одной шляпки, ни чепчика.